Андрей Кокотюха

Полнолуние

Это наша армия, Juanita. Сердце зла.

Знаешь, в атомных реакторах есть сердечник.

У нас точно такой же. Мы повернули время вспять.

Вернулись в тысячелетние сумерки. Наша цель —

снова и снова повторять то, что было сначала.

Это тело мое. Это кровь моя…

Жан-Кристоф Гранже. Лес мертвецов

Часть первая

Беглецы

Глава первая

Оборотень

1

Они пришли после обеда.

Первым порог магазина переступил худой человек в штатском. Он выглядел так, что невольно выстреливала мысль — человека против его воли морили голодом. Кто его знает, может, правда так было: держали в темном каземате. Или в концлагере. Откуда тот сбежал или, скорее всего, освободили. Спасли от верной смерти. Но, похоже, бедолагу не откормят уже никогда.

Узрев его, Галина Павловна припомнила давний, еще довоенный разговор со своей кумой-медичкой. Она училась в Киеве, получила распределение в больницу Каменца-Подольского, и до войны женщины виделись часто. Почему заговорили тогда о болезнях, в голове не задержалось. Но осталось в памяти: кума клялась, божилась и крестилась — человеческому организму свойственны нарушения обмена веществ. Что имела в виду женщина с институтским образованием, которая даже понимала латынь, Павловна не поняла толком. Лишь поверила куме на слово: после такого разные процессы, которые невозможно доступно объяснить далеким от медицины гражданам, становятся необратимыми.

Скажем, мужчину или женщину внезапно начинает раздувать вширь. Это совсем не означает, что человек стал больше есть. Можно сесть на жесткую диету, чуть ли не на хлеб с водой, и все равно не похудеешь.

Точно так и с теми, кто вдруг стал худеть. Хоть пихай в него еду без перерыва — нет смысла. Живот скрутит, будет болеть все внутри, однако кости мясом не обрастут.

Плащ и остальная одежда висели на худом незнакомце, как на вешалке. Таким образом, сказанное Марией подтверждалось просто у Павловны на глазах.

Наверное, сейчас Галина видела перед собой мужчину, который точно не раздобреет, сколько бы ни ел. Кума называла эту болезнь, только вот слово не удержалось в голове. Галина Павловна специальные термины никогда не могла запомнить. А Мария при этом сетовала — советы такие болячки не лечат, да и диагнозов правильных не ставят. Прописывают или здоровое питание, или слабительное и диету. Результат одинаков — без толку.

Слово «советы» кума произносила тихо.

Несмотря на то что поступила уже в советское высшее учебное заведение, неофициально, среди очень проверенных своих, называла власть так же, как и папа — известный в округе земский врач. Его не расстреляли ни большевики, ни петлюровцы. Коммунисты не трогали этого ворчуна, даже когда окончательно закрепились в этих краях. В конце концов, и при старом, царском режиме отец кумы относился к властям скептически.

Политические взгляды хорошего врача никого особенно не интересовали. Это его спасло. Папа кумы Марии вообще-то мог пожить и подольше, но ушел десять лет назад, тихо, мирно, в своей постели. После смерти отца, будто чувствуя, что теперь ей за такую смелость спуску не будет, женщина научилась помалкивать. Однако семейные традиции вместе с генами брали свое — и небезопасные советы временами срывались с ее языка. Всякий раз Павловна вздрагивала — и, несмотря на страх, могла употребить в разговоре то же самое словечко.

Сама она, за сорок лет успев пожить при четырех режимах — царском, петлюровском, большевицком и немецком, — пришла к выводу: ей не нравится ни один. Рассудив трезво, что совсем без власти тоже не дело, договорилась с собой о том, что хочет ту, которая будет обращать лично на нее, гражданку Свириденко, как можно меньше внимания. По примеру кумы Марии решила говорить меньше, думать и слушать — больше. Выработанная привычка помогала ей не слишком бояться какого-либо представителя власти. С нее просто нечего взять. А если начнется война, попадет шальная пуля — так Павловне все равно, кто выстрелит.

Вот почему восприняла появление страшненького незнакомца спокойно.

Ничего он ей не сделает, видела еще и не таких. Даже не пошевелилась, когда следом за худым, тут же прозванным ею живым скелетом, внутрь вошел широкоплечий парень в синей милицейской форме.

Кроме них, в магазине топталась суетливая бабулька. Конец августа на Подолье выдался чрезвычайно теплым, но старушка все же обернула поясницу драным шерстяным платком, чтоб не продуло. Узрев нежданных визитеров, она встрепенулась, губы ее зашевелились, и Галине Павловне показалось: старуха молится. Времена были такие, что не только пожилые люди невольно проговаривали молитву, завидев мужчину в форме. Будь то форма зеленая (военная), серая (полицейская) или синяя (милицейская) — это не имело значения.

Мужчины в форме излучали одновременно страх и смерть. Их не всякий решался считать защитниками. Стоит научиться скрывать такие мысли, иначе беда. Но и поспешно отводить взгляд при их появлении не следует. Идет война, и такое поведение гражданских считается подозрительным.

Даром что у населения страх. У военных — предельная внимательность.

Вот основное требование военного времени.

Потому Галина зыркнула на визитеров с притворным равнодушием. Хотя понимала — зашли не отовариться. А они подступили к грубо сколоченному деревянному прилавку вплотную. Документы показал лишь милицейский лейтенант, будто по форме не видно, где служит. Вблизи женщина рассмотрела шрам на обтянутом желтоватой кожей черепе гражданского. Заговорил с Павловной он, упершись руками в неструганную поверхность прилавка и глядя почему-то в сторону:

— Заведующая кто?

— Я, — распрямив плечи, ответила женщина. — Свириденко Галина Павловна. — Мгновение подумала, добавила: — Вдова. Муж пошел добровольцем. Убили тогда же, в сорок первом, в июле. Где похоронен — не знаю.

— Мы тут не для того, чтобы сообщить вам место захоронения вашего мужа.

Голос худого был хрипловатым, будто насквозь прокуренный или спитый. Говорил слишком старательно, будто не с человеком беседовал, а надиктовывал казенный документ или какую-то телеграмму. Или докладывал о выполненной работе. Эта манера соответствовала неприятной внешности. Галина, наученная четырьмя властями, смекнула: из этих двоих худой более опасен.

Чего именно нужно ожидать, женщина не представляла. Но никаких грехов как заведующая продовольственного магазина за собой не чувствовала, у нее сплошь полный порядок.

— В чем дело, товарищи? — спросила, добавив суровости.

Бабулька, стоявшая между ними, озабоченно вертела головой, будто бы ощущая приближение чего-то страшного лично для нее. Милиционер кашлянул в кулак, положил старухе руку на плечо, и взгляд Галины тут же зацепился за нечто необычное — вертикальные синие полоски на поверхности его ладони.

— Пойдем, бабка, — произнес лейтенант, глаз при этом дернулся, словно дружески подмигнул.

— Куда, сынок? — вырвалось у старухи. Потом — вполне понятное в таких случаях: — А за что? За что, сынок?

— Проверка, — успокоил милиционер, обращаясь к старухе, но глядя на Павловну. — Обычная проверка. У нас дело к заведующей. Посторонних просим выйти. Идите домой, бабуля.

Поняв, что суровое начальство отпускает ее с миром, бабка засуетилась еще сильнее. Был момент, когда Галине показалось — будет целовать лейтенанту правую руку.

Так уже было, прошлой осенью. Эта старуха на глазах всего базара вцепилась в руку немецкому штабс-фельдфебелю и не отпускала, пока не приложилась губами, словно к иконе или животворящим мощам. Дородный немец тогда коротко велел местному полицаю из тех, кто проводил на базаре облаву, оставить старуху в покое. Вернув при этом конфискованные яйца.

Откровенный грабеж был главной целью подобных облав. А фельдфебель вряд ли пожалел бабку, просто решил вырасти в собственных глазах. Показав заодно вспомогательной полиции, кто в поселке хозяин и чьи приказы полицаи обязаны выполнять. Между прочим, старушке яички вернули, однако другие ограбленные остались ни с чем…

— Ничего не знаю о проверке, — заявила Галина.

— Что ж это за проверка, если о ней знают, — парировал худой. — Продавец ваш где?

— Я тут одна за всех. Заведующая, продавец, уборщица.

— Знакомая картинка. Тем лучше.

— Чем это лучше?

— Не на кого свалить. Переложить ответственность в случае чего.

— Что я должна перекладывать? В чем я провинилась?

Галина не паниковала. Внутренний голос тихо подсказывал: в любой ситуации выдержка — оружие более действенное, чем срыв в бабскую истерику. Пока прыгала взглядом с милиционера на штатского, старуха торопливо вышла, оставив чуть приоткрытыми двери. Лейтенант тут же исправил ошибку, закрыв их изнутри на засов. Там, возле дверей, и встал. Оттуда удобнее поглядывать в окно.

— Вижу, нервы у вас. Рыльце в пуху или нет? — вкрадчиво поинтересовался худой.

— Слушайте, пришли без предупреждения, сразу пугаете…

— А вы не бойтесь, — перебил тот.

Нездорового цвета кожа натянулась на скулах, отчего лицо еще больше стало напоминать череп. Глаза казались темными дырами, впечатление усиливали круги вокруг них. В отличие от тщательно выбритого милиционера, щеки худого были гладкими совсем не от бритвы. Брови оказались белыми, еще и слегка желтоватыми, под цвет кожи, и очень редкими.

Даже кристально честный человек, который не ощущает за собой никакой провинности, при встрече с таким невольно почувствует тревогу и приближение опасности, хоть и не будет знать ее природы.

— Мне нечего бояться, — решительно отрубила Павловна.

— И не надо, — сказал худой. — От вас, товарищ заведующая, требуется только быть бдительной как никогда. Так, сколько хлебных карточек вы уже успели сегодня отоварить?

Вместо ответа Галина добыла из-под прилавка старый кожаный ридикюль без одной ручки, расстегнула его, двумя пальцами выудила небольшую пачку карточек.

— Вот.

Костлявая рука протянулась ладонью вверх.

— Давайте.

Галина положила карточки назад.

— Документы лейтенанта я видела. Ваши попрошу.

Мужчины переглянулись. Лицо милиционера расплылось в широкой искренней улыбке, обнажив белую зубную коронку в левом уголке.

— Оп! Вот это дело! Говорите, товарищ майор, бдительности нет, бдительности нет.

Тонкие губы на лице худого остались плотно сжаты.

— Похвально, товарищ Свириденко. Похвально. — Говоря так, скользнул рукой за обшлаг старого довоенного осеннего плаща, вытащил красное удостоверение, помахал перед Галиной, не раскрывая. — Майор Романов, управление по борьбе с расхищением социалистической собственности. Областное.

— Из Каменца? — уточнила Галина. — А почему не местное?..

— Вашим местным начальством занимаются, — перебил худой. — Законы военного времени. Расстрельное дело, однозначно.

Только теперь женщина побледнела.

— Расстрельное? Почему…

— Потому что за такое убивать надо! — снова перебил Романов. — Не зря здесь лейтенант Яковлев, из уголовного розыска. Карточки, Галина Павловна, мы у вас изымаем. Составим акт, как положено. Выпишем повестку, с ней придете в ваш отдел НКВД, к следователю Храмову. Знаете такого?

— Поселок небольшой. Он же у нас один следователь… вроде… — Тут же спохватилась, будто только что вспомнила. — Есть еще начальник, товарищ Сомов, солдатики дежурят.

— Людей не хватает, — развел руками Яковлев. — Кадровый голод, лучшие на фронте. Мы с товарищем майором ох как хотим вперед, на запад! Но приказ есть приказ, в тылу тоже работы полно. Сами же видите.

— Ничего я пока не вижу. — Галина снова полезла в сумку. — Карточки как карточки.

— Хорошо, если так, — кивнул Романов. — Значит, если с ними правда порядок, товарищ Романов отдаст их обратно, тоже под расписку. Ну а если подделка — придется вспомнить, кому вы их отоваривали. Они же еще не погашены?

— Я это делаю. Все это делают в конце дня.

— На сегодня ваш рабочий день завершился. Напишите на дверях. Что хотите, то и пишите, короче говоря. Закрыто, и все. Будьте дома, никуда не ходите. Повестку вам дадим на завтра, на утро.

— Да что случилось, могу я узнать, в конце-то концов? — Вот теперь Галина почувствовала: грань, готова сбиться на совсем не нужную тут истерику.

— Фальшивки гуляют, — не сказал — выплюнул Яковлев. — Где штампуют, черт их разберет. Главное, качество типографское. На первый взгляд от настоящих не отличишь. Потом хлеб, полученный по этим карточкам, перепродают на черном рынке. Знаете, сколько всего можно купить или выменять на хлеб?

Галина уже слышала о таких случаях. Но считала — все это происходит в больших городах, их Сатанов — небольшой поселок. До войны без малого две тысячи человек жило, сахарный завод работал, МТС, электростанция, кооперация потихоньку развивалась. Война забрала многих, сейчас хоть бы больше тысячи наскреблось.

Подобные фокусы бандитам удобнее проворачивать в Каменце-Подольском, как областном центре, или в других городах — Проскурове хотя бы, Дунаевцах или Староконстантинове. Успокаивая себя так, она не допускала, что однажды сама отоварит фальшивые продуктовые карточки. Представляла последствия, прекрасно представляла — руки невольно затряслись.

Испуг читался на ее лице. Женщина вмиг отметила: ее состояние очень понравилось худому майору. Возможно, она преувеличивает, с чего ему так радоваться? Но ее реакцией на свои слова Романов точно остался доволен. Кажется, даже в холодном взгляде блеснула еле заметная искорка.

— Давайте карточки. Товарищ Яковлев сейчас оформит изъятие, составит протокол. Пока без паники. Конечно, звонить по поселку тоже не…

Внезапно замолчал, напрягся, прислушиваясь. Услышала и Галина. Хотя трофейным транспортом никого в Подольском не удивишь, рев мотора мотоцикла BMW, который тут называли милицейским, местные жители отличали от других похожих звуков. После убийства начальника поселковой милиции служебный транспорт оседлал старший лейтенант Андрей Левченко.

Он не ехал мимо — держал курс на магазин.

Галину с самого начала несколько обеспокоило, когда люди из области пришли к ней не вместе с местными милиционерами.

Пусть Левченко только временно исполняет обязанности. Но ситуация на самом деле выглядела серьезной. Из-за этого женщина решила не лезть с глупыми вопросами: эти двое, очевидно, знают, что делают.

Но что-то в действиях этой парочки заставило женщину насторожиться. Она подхватила с прилавка ридикюль, ступила два шага назад и уперлась спиной в грубо сбитые деревянные полки.

Внимание же следователя и милиционера переключилось на окно. Яковлев стал так, чтоб с улицы не сразу рассмотрели. Романов сперва плавно, будто плывя, переместился, чтобы тоже не мелькать в окне. Потом дал майору непонятный знак, снова приблизился к прилавку вплотную.

— Карточки, — велел коротко.

— Как? — пролепетала Галина.

— Карточки сюда, сука! — прошипел худой, но лучше бы гаркнул — не так страшно, к крикам и грохоту женщина за последние годы давно привыкла.

Не до конца разобравшись, что происходит, Галина инстинктивно прижала ридикюль к себе. Прикрыла руками, будто надеясь так спрятать. Момент, когда Романов вытащил из кармана плаща револьвер, прозевала. Впрочем, даже если бы и заметила, это ничего не меняло — от наставленного ствола никуда не убежать.

— Ой, — чирикнула женщина. — Ой. Не надо.

— Бегом, Череп! — выкрикнул Яковлев, уже держа свой пистолет наставленным на окно.

Мотор заглох — видно, Левченко остановил мотоцикл, и сомнений не оставалось — направляется сюда, к ним.

В ловушку.

— Сумку давай! — опять громко прошипел Романов. — Убью, сучка!

Галина удивилась собственному поступку. Она и подумать не могла, что на такое способна: не покорно протянуть ридикюль вооруженному налетчику, а резким движением отбросить от себя, швырнув на пол, рядом с Романовым. Тогда немного подалась вперед и закричала, высвобождая испуг. И тут же осела на пол, угадывая желание того стрелять и на неуловимое мгновение опережая пулю.

Если бы такое произошло в другое время, Галина наверняка повела бы себя иначе. Но жить — и выживать! — рядом с вооруженными мужчинами ее научили не только последние годы, наполненные войной.

Когда Гале Свириденко было восемнадцать, она вместо того, чтобы бегать за парнями, что больше соответствовало бы ее возрасту, пряталась от пуль, закрывала уши и пригибалась, когда кругом рвались снаряды, и перевязывала раненых. Причем ей было тогда все равно, кому останавливать кровь, большевику или петлюровцу.

Каким был план у нападающих теперь, женщина понятия не имела. Зато понимала: как бы там ни было, но из-за нее все у парочки полетело кувырком. Они выдали себя, хотя точно не собирались раскрываться до последнего момента.

Снаружи послышался крик Левченко, звон разбитого стекла, еще выстрел, потом грохнуло в ответ. За этим шумом свернувшаяся калачиком под прилавком Галина не могла разобрать никаких слов. Зажмурив глаза, она молилась Богу, чтобы худому — настоящий Череп, иначе и не скажешь, — стало бы не до нее, только бы он не замыслил отомстить женщине.

Между тем худому и «милиционеру» и без Божьего вмешательства было сейчас не до Галины.

Тот, кого назвали Черепом, дернулся за ридикюлем. «Яковлев» рыкнул тоном старшего, которому не возражают:

— Брось!

Обутая в кирзовый сапог нога раздраженно пнула сумку, отбрасывая от стены.

— Сколько их там? — спросил худой.

— Один. Автомат у него… твою мать!

Подтверждая его слова, со двора полоснула по окну короткая очередь.

— Рвем! — скомандовал человек в милицейской форме, послав очередную пулю наружу.

Нырнув под окном, он, недолго думая, двинул по двери, забыв, что сам же закрыл ее на засов. Не переставая ругаться, отодвинул его, опять саданул с носка. Распахнул, дважды выстрелил, вынуждая автоматчика за мотоциклом поменять позицию, и, выиграв секунды, повторил:

— Давай!

Стремительно оказавшись рядом, упершись плечом в косяк двери, худой мгновенно оценил положение.

Двое против одного — явное преимущество.

Тем более что мотоцикл остановился на небольшой полукруглой площадке возле магазина, тем самым превратившись в прекрасную мишень: перекрестный огонь из дверей и окна не оставлял противнику шансов. Но против них был опытный боец, к тому же вооруженный автоматом. Это позволяло на какое-то время заблокировать обоих в магазине. Запасного выхода не предусмотрели, товар разгружали и заносили через передний вход.

Ловушка.

Никто из них не знал этого наперед.

Времени мало. Это понимали не только налетчики. Автоматчик снаружи также просчитал ситуацию. Можно не сомневаться: стрельбу услышали, поселок небольшой, в милицейском участке очень скоро узнают о бое. Так что личный состав будет тут максимум через десять минут — милиция недалеко. Тому, кто контролирует магазин с улицы, нужно лишь придержать тех, кто внутри, еще немножко. Выход для осажденных напрашивался единственный — прорыв.

— Э, вы там! Слышите меня? Бросай оружие, выходи по одному! — донеслось из-за коляски.

— Сейчас! Выйдем! — крикнул человек в милицейской форме.

Подмигнув худому, он ощупью нашел карман галифе. Если бы кто-то мог внимательнее присмотреться к нему, рассмотрел бы — штаны и китель из разных комплектов. Галифе великоваты, приходилось сильнее затягивать ремень, чтобы удержать их на бедрах. Рука нырнула внутрь, вынырнула с гранатой.

Подмигнул снова. Худой так и не понял, тик это или старший на самом деле подбадривает, кивнул в ответ.

Дальше человек в форме ловко отогнул усики. Затем — осторожно выдернул кольцо, крепко сжимая ребристое яйцо в кулаке. Ступил в проем дверей, потом — еще шаг вперед, поднял руки:

— Уговорил, начальник! Амба нам! Добровольно, видишь? Смотри!

Фигура за мотоциклом зашевелилась, помалу начала распрямляться.

И тогда бандит в милицейской форме, коротко размахнувшись, швырнул гранату в его сторону.

В последний момент налетчика осенило — противник точно ожидает подлянки, наверное, разгадал его маневр. В движении, уже когда бросал, он сделал небольшой разворот.

Это изменение положения направило ребристое яйцо не в сам мотоцикл.

Рвануло слева от него, совсем не повредив транспорт.

Офицер действительно предугадал задумку — прыгнул большой кошкой, пришел на руки, перекатился на живот и с этой позиции открыл огонь.

Но нападающие могли расширить сектор обстрела.

Выстрелы худого заставили милиционера снова перекатиться, меняя позицию, — теперь его ничто не прикрывало. Потому что тем временем «милиционер» уже прорывался вперед, пригибаясь на бегу. Главное — добраться за угол улицы, туда, где они оставили свой мотоцикл.

Поняв: двоих не взять, офицер сосредоточился на дверях магазина, скупыми очередями не давая Черепу высунуться.

Вдруг взревел мотор. Мотоцикл с коляской вырулил прямо на него. Переодетый милиционер за рулем выровнял машину, явно идя на таран.

Только того и ожидая, Череп стремглав, будто метко выпущенное пушечное ядро, выскочил из магазина. Стреляя на бегу, отчаянно рванул, стремясь одним махом сократить расстояние между зданием и мотоциклом, который двигался наперерез, чтобы подобрать беглеца.

Крутясь на сухой земле, подымая вокруг облака серой пыли, Левченко наставил автоматное дуло в сторону движущейся мишени. Палец сросся со спуском. Нажал, выпуская последнюю и самую длинную очередь.

Пули ложились веером.

Те, которые догнали Черепа, развернули его на бегу. Упал он, будто мешок с сухими костями, — по крайней мере, таким был звук, когда тело стукнулось о землю. Но человек, назвавшийся майором Яковлевым, получил немалую фору. Поддав газу, он быстро исчез с глаз, оставив после себя облако пыли.

2

— Я так и не услышал, почему налетчики не могли быть членами националистических бандформирований.

Андрей предусмотрел вопрос и приготовил ответ. Капитан Виктор Сомов зациклился на борьбе с вооруженным националистическим подпольем. И Левченко понял: новый начальник местного отдела НКВД в данном случае руководствовался только, так сказать, логикой своего назначения.

Михаила Тищенко, начальника сатановской милиции, убили три недели назад, в середине июля.

Оглядываясь назад, Левченко пытался понять, почему события стали развиваться так быстро. Ведь кого-кого, а повстанцев тут не ждали. Потому что еще в начале лета, собрав личный состав, начальник зачитал официальный документ. Где говорилось: стремительное, успешное и победное наступление Красной Армии способствовало быстрой дезорганизации мер фашистских прихвостней, направленных на создание собственных подпольных военных структур. Это означало: на территории Каменец-Подольской области больше не существует незаконных вооруженных формирований украинских буржуазных националистов, созданных для эскалации террора и насилия. Вот их цель — подрыв социалистического устройства на освобожденных от немцев территориях.

Так что, как завершил тогда короткую политинформацию Тищенко, милиция может сосредоточиться на выполнении своих прямых обязанностей. А именно — борьбе с бандитизмом, спекуляцией и другими нарушениями социалистической законности. На том личный состав и разошелся. Но уже в конце лета правдивость подобных выводов поставило под сомнение убийство того, кто их сделал.

Случилось все за короткое время.

Сперва на базаре патруль задержал вора. Тот, даже не дойдя до участка, заявил: готов предоставить ценную информацию органам, пусть только не будут такими строгими. Получив гарантии, сообщил: у его соседей уже несколько дней живет подозрительная девушка. Раньше воришка ее не видел. Попытки подбить клинья она останавливала, чем вызвала дополнительные подозрения. А вчера ночью к соседям кто-то приходил, и эта девчонка вышла провожать незнакомца. Задержанный божился — немецкие шпионы, не иначе. Собираются подорвать электростанцию, на которой завершаются восстановительные работы.

Подобные случаи обычно немедленно надо передавать в НКВД. Однако начальник пользовался тем важным для него обстоятельством, что в условиях войны милиция как составляющая комиссариата внутренних дел получила больше независимости от «старших товарищей». Оперативное реагирование стало сейчас нужнее тактического согласования действий, что однозначно отнимает время.

Так что вчерашний партизанский командир, который не пошел дальше на фронт, а возглавил милицию в Сатанове, решил самостоятельно начать операцию.

После чего прожил всего лишь тридцать шесть часов.

Документы у задержанной девушки оказались в порядке. Но опытный партизан почувствовал: перед ним может быть связная подпольщиков. Сам не так давно инструктировал партизанских «ласточек».

Посадив ее под арест, Тищенко взял на себя всю ответственность и быстро организовал оперативную проверку. Отдать задержанную под опеку НКВД было правильным решением. Возможно. Однако убежденному коммунисту, который еще во времена комсомольской юности руководил местными «чоновцами»[1], все же хотелось утереть нос чекистам. Как всякий боевой командир, он недолюбливал их, имея уйму причин считать их тыловыми крысами. Потому он оставил девушку ночевать в камере предварительного заключения, оборудованной при милицейском отделении.

Ночью на милицию напали. Атака была внезапной, стремительной и успешной — пленницу отбили. В коротком бою погибло трое милиционеров и сам начальник. Тищенко остался на ночь у себя в кабинете, чтобы немного поспать, а когда началось — выскочил первым, принял бой, застрелил одного из нападающих и получил две пули, в грудь и в голову.

Тут же подключилось УНКВД. Убитого опознали. Как сообщалось, им оказался боец незаконного вооруженного формирования, которое называло себя Украинской повстанческой армией. Вывод был сделан очевидный: девушка и правда была их связной. Что, по словам руководителя областного управления, означает: так называемые повстанцы в дальнейшем планируют проводить рейды в глубоком тылу. Значит, успокаиваться не стоит. Бдительность органов госбезопасности в освобожденных районах стоит максимально усилить.

Поселковое энкавэдэшное руководство оперативно поменяли. И Левченко показалось: новый начальник отдела НКВД воспринимал свое назначение как наказание. Именно с этим и ни с чем другим Андрей связывал желание Сомова видеть след «националистических банд» всюду, где стреляли.

Даже случаи нападений бешеных волков на людей.

Еще со второй половины мая, когда жизнь после немецкой оккупации лишь начала налаживаться, местные жители заявили о появлении в окрестных лесах хищников, которые перегрызают людям горло. Жертвами были преимущественно женщины и пожилые люди. Взрослые мужчины или ушли на фронт, или были мобилизованы в милицию и органы местной власти. В милиции Сатанова не знали, как на это реагировать. Работы всем хватало и без четвероногих хищников, тут бы с двуногими разобраться.

Поэтому после второго заявления ныне покойный Тищенко договорился с председателем поселкового совета и секретарем парторганизации и организовал и провел нечто наподобие агитационного похода.

Власти и милиция целый день ходили по людям, предостерегая от прогулок по лесу. Даже собрали от каждого подпись про предупреждение и согласие. После чего ответственность полностью легла на граждан и все, кому родственники потерпевших могли пожаловаться, просто умыли руки.

Это не означало, что с нападениями было покончено. По состоянию на середину августа Левченко насчитал четыре жертвы. Местная библиотекарша Полина Стефановна, к которой Андрея поставили на квартиру, как-то между прочим обратила его внимание: все нападения лесного хищника странным образом совпадают с изменениями лунных циклов. В частности, приходятся на фазу полнолуния, которая случается ежемесячно. Женщина увлекалась подобными вещами, у нее была достаточно большая подборка старых, еще дореволюционных книг на астрологическую и мистическую тематику. Левченко не знал, запрещены они или нет, и не хотел выяснять. Одинокой женщине симпатизировал, считал: она, как и каждый, имеет право на разные невинные чудачества. Иногда слушал ее рассказы, но, признаться, не верил ни единому слову.

Но в то, что жертвы — дело рук участников националистических банд, он тоже не верил.

Хотя Сомов, едва узнав об этом, развил недюжинную активность. Приказал взять объяснения у каждого из потерпевших, нанес места хищнических нападений на топографическую карту, проследил, чтобы точно такая же висела в милицейских кабинетах, еще и вызвал из области взвод солдат, чтобы обыскать места происшествий.

Конечно же, никто нигде не нашел ни малейших следов, которые доказывали бы причастность людей к таким зверствам. Однако начальник НКВД все равно упрямо гнул свою линию: жестокие убийства местных жителей — дело рук бандитов-националистов. Которые к тому же таким образом пытаются запугать людей. Вооружившись при этом пещерными суевериями, недаром же ходят слухи про оборотней и прочую нечисть. Мол, другого способа посеять панику у них нет. Ведь армия и силы госбезопасности нанесли им сокрушительный удар под дых, когда Первый Украинский фронт после освобождения Киева начал стремительную наступательную операцию. Погнали фашистов, а значит — их подельников. Но эти, в отличие от немцев, пытаются кусаться. И Сомов руку давал на отсечение: они тем самым выполняют задание немецкой разведки по дестабилизации в советском тылу, всеми способами сея панику.

Раньше, когда начальник говорил такое, Левченко принципиально отмалчивался. Однако сейчас у него в руках был весомый аргумент для возражения.

— Личность бандита, которого я застрелил, опознали, товарищ капитан, — доложил сдержанно. — Внешность характерная, вы же сами видели.

— Ага. Дохляк, — кивнул Сомов. — Придет такое ночью, глянешь — заикой станешь.

— Ну, тут не надо недооценивать. Хотя пустое, он уже мертв. Правда, ходячая особая примета. Артюхович Илья Ильич, тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения. Кличка — Череп. До войны дважды судим за бандитизм. Руководил кустом вспомогательной полиции в Бердичеве, лично расстреливал представителей еврейского населения. Заочно осужден трибуналом партизанского отряда имени Щорса на смертную казнь. По последним данным, правая рука Георгия Теплова, он же — Жора Теплый. Это его банда орудует в наших краях, товарищ капитан. С июля месяца за ней гоняемся.

— Почему не поймали?

— Людей мало.

— Больше не будет. Ты уверен, старлей, что этот твой Теплый…

— Не мой.

— Ох ты боже мой! Хорошо, вот этот просто Теплый никак не связан с националистами?

— Никаким боком, товарищ капитан. Покойный Тищенко в этих краях партизанил. Несколько раз пересекался с повстанцами.

— С кем? — Сомов зыркнул подозрительно, наклонив при этом голову набок.

— Так они себя называют. Это чтобы не путаться в терминах, когда говоришь о бандитах.

— Пусть так. И что ваш Тищенко?

— К тому и веду. Они, повстанцы, значит, воевали со всеми. Нашими, немцами, без разницы. Полицаев точно так же ненавидели, как и остальных уголовников.

— Это еще доказать надо.

— Не об этом речь, товарищ капитан, — вздохнул Левченко. — Я бы тут поверил Тищенко. В смысле, не стали бы они действовать вместе. Повстанцы с бандитами. Не объединились бы. У них цель разная.

Сомов несколько раз сжал и разжал пальцы на обеих руках, выставив их перед собой. Эту привычку продемонстрировал в первый же день знакомства, так и не пояснив, для чего он так делает. Левченко же было все равно, потому что воспринял ее как очередное людское чудачество.

— Давай так, старлей, — произнес он, будто смакуя каждое слово. — Я тебя услышал. Понимаю, что не хочешь никого сейчас запутать. Чтобы разделить преступников, как мух отделяют от котлет. Только для нас с тобой этот, как его там, Жора Теплый и националистические военные отряды одинаковы. Все они — бандиты, незаконные вооруженные формирования. Повстанцы — красивое слово, но чуть не туда. Даже совсем не туда, Левченко. Ладно, каким ветром Теплова и этого костлявого урода… — он сверился с исписанной бумажкой, — Артюховича занесло в наши края?

— По оперативной информации, переодетые преступники представляются работниками милиции или отдела по борьбе с расхищением собственности. Ходят по магазинам, под разными предлогами изымают карточки за день, преимущественно хлебные или на сахар. Потом через своих людей оптом сбрасывают их спекулянтам. А граждане, у которых конфисковывают такие карточки, вынуждены прийти на разговор в милицию или к определенному следователю. Конечно же, фамилия всегда реальная, но на деле тот, к кому идут, ничего не знает. Таким образом, преступники не только наживаются — они систематически дискредитируют правоохранительные органы в глазах населения. Я на самом деле собирался провести профилактическую беседу с заведующей нашим магазином, ну, вот и нарвался.

Закончив, Левченко увидел — по мере того как он говорил, у Сомова пропадал живой интерес к сегодняшнему происшествию. Почувствовав момент, быстро перепрыгнул на другую тему:

— А со мной как?

— Что с тобой? Медаль хочешь? Или, как на фронте, наркомовские сто граммов?[2]

— Меня мобилизовали начальником уголовного розыска. До сих пор исполняю обязанности Тищенко. Не совсем понятный круг обязанностей, особенно теперь.

— Что не ясно? — пожал плечами Сомов. — Заменить тебя некем. Сколько народу в розыске?

— Со мной было трое. Без того еле справлялись.

— Кому легко, старлей? Война все перетасовала. Тут любая ситуация нештатная. Даже эти ваши волки в лесу. Пока впрягайся за Тищенко и дальше. Кого-то толкового поставь, так же временно, начальником розыска. Подумай, обстановочка сложная, серьезная. Сейчас присылать сюда новое начальство… Пока войдет в курс дела, туда-сюда… Делается все, Левченко, делается. Там делается, ты тоже свое делай. Заслужишь — сам начальником станешь. И все, свободен. Занимайся своим. Некогда мне тут с тобой.

3

Дом, в котором квартировал Андрей, война не зацепила, потому что он стоял на южной окраине.

Местность больше напоминала отдельный сельский хутор. Хотя Левченко уже знал от Полины Стефановны: много веков назад здесь располагался замок. А вокруг селился мастеровой люд.

Вообще эта нынешняя окраина в давние времена была центральной частью Сатанова.

Сам же поселок тогда еще считался небольшим городком с развитыми ремеслами. Это потом, в начале прошлого века, когда Подолье сменило протекторат и оказалось под влиянием Российской империи, его расстроили вширь. А до статуса поселка оно опустилось после гражданской войны, когда старинные и могучие стены превратились в руины. Величественные когда-то памятники эпохи постепенно покрывались мхом и обрастали травой.

Неподалеку от старого добротного каменного здания, где жила библиотекарша, просматривались в сумерках остатки городских ворот. Раньше через них заходили жители и гости. С тех времен осталась старая прямоугольная башня в два этажа с темными бойницами. Если присмотреться, можно заметить старинный графский герб на фронтоне. Чей он, каких благородных господ, Андрей не знал и не интересовался. Это место Левченко облюбовал сразу, как только попал сюда. Часто, возвращаясь под вечер, останавливался возле стен, заходил внутрь, пристраивался в углу, молча выкуривал несколько сигарет. Оказалось, в окружении вечного камня очень хорошо думается. К тому же он создавал определенное чувство защищенности. Что, в свою очередь, давало Андрею возможность побыть собой.

Настоящим собой.

Фамилию Левченко он придумал, когда мама привела его, четырнадцатилетнего, на харьковский железнодорожный вокзал. Сунула в руку билет на поезд. И прошептала со слезами на глазах: «Беги. Уезжай отсюда, сынок. Забудь, кто твои родители. Приедешь в Киев. Там тебя милиция поймает. Не бойся, скажи — сирота, родители умерли в Миргороде. Сейчас много народу мрет, беженцев хватает, они проверять не будут». Андрей хотел перебить, но мама лишь закрыла ему рот ладонью, давала инструкции дальше: «Говори — искал в Киеве тетку. Знаешь только фамилию. Придумай любую, простенькую. Петренко Мария Ивановна, пусть ищут, если захотят. Сам тоже назовись первым попавшимся именем. Выбери, какое нравится, такой шанс. Начнешь новую жизнь. Эта власть пристраивает сирот. Живи, сыночек, выживи им назло. И молчи, родненький, живи и молчи».

До последнего момента мальчик не мог придумать, за кого себя выдать. Подсказал случай. Следователь, который допрашивал малолетнего бродягу, назвался Львом Натановичем. Что-то в тот момент щелкнуло в голове, и Андрей машинально ответил: «Левченко. Андрей Иванович». Сказав, тут же испугался, потому что отчество настоящее. Почему-то показалось — вычислят, что он никакой не Левченко, а сын врага народа, ответственного секретаря одной из харьковских газет.

Отца обвинили в том, что, сговорившись с метранпажем, нарочно выделял в тексте жирными шрифтами буквы, которые складывались в аббревиатуру ОУН. Тем самым фактически подтвердил свою принадлежность к террористической организации, которой руководили контрреволюционеры и так называемые украинские буржуазные националисты, скрываясь под масками работников культуры и искусства.

Однажды ночью отца забрали, потом написали в той же газете, где он работал, о разоблачении еще одного замаскированного террориста. Мама ждала ареста со дня на день. Андрей уже видел, как в школе ученики по команде учителей начинали травить детей арестованных родителей. Сам мальчик не принимал в травле участия. Но и убежать, чтобы не смотреть на это, тоже не мог. Его ожидало то же самое. Отсрочили процедуру публичного позора летние каникулы: все случилось в разгар горячего июля. Он мог остаться с бабушкой, но мама была откровенна с сыном: ее даже если и арестуют, то выпустят, чтобы выслать из Харькова куда-то далеко. Возможно — в Сибирь, на поселение.

Сколько ее будут таскать, как долго будут решать судьбу — неизвестно. Потому для сына лучше сбежать в никуда, такие слова она нашла для Андрея. И подросток понял, хотя с матерью расставаться не хотелось. «Я буду писать, — выдала заплаканная женщина финальный аргумент. — В Киев, на главпочтамт, до востребования, на свою девичью фамилию, Соломаха. Не сразу, придется потерпеть и ждать долго. Потеряйся в Киеве, Андрюша. Как только мне станет известно о себе и отце, напишу, где и кого искать». Андрей это также принял. Вырос на старых приключенческих романах, так что попытался найти во всем этом что-то похожее на рисковую авантюру. Убеждая себя: ничего страшного, просто приключение, будто бы в книге о графе Монте-Кристо. Все закончится хорошо, надо лишь пройти через горнило испытаний.

Решил так — и сел в вагон. По маминой легенде, мальчишка пустился в бега, не выдержав позора, он у них слишком впечатлительный…

О судьбе отца узнал из газет. Об этом написали дважды. Сначала — когда напечатали список врагов, осужденных на сроки от пяти до десяти лет исправительных работ. Во второй раз — когда поступил в Киевский университет на юридический факультет. Им, первокурсникам, зачитывали подобные статьи с перечнем разоблаченных и наказанных врагов народа на каждой политинформации. Вот как зимой тысяча девятьсот тридцать седьмого года Андрей выяснил — приговор по делу, по которому осудили папу, пересмотрели. Применив к нему и ряду других злостных террористов-националистов высшую меру социальной защиты.

Мама так и не дала о себе знать. Единственное, что удалось раскопать: ее правда арестовали и бабушка умерла от сердечного приступа через два дня после этого. Разведал, рискнув сразу после поступления съездить в Харьков. Целый день чувствовал себя шпионом во вражеском тылу, вел себя крайне осторожно и, коротко переговорив с соседкой, которую заодно удивил внезапным появлением, раздобыл нужную информацию. Быстро убежал — очень не понравился соседкин взгляд. С тех пор в родной город попал уже в августе прошлого, сорок третьего года, когда из него окончательно выбивали немцев. Не удержался, прошелся по своей улице, даже попытался отыскать кого-то из знакомых. Живых никого не нашел.

Как ранили тут, под Сатановым, как после госпиталя мобилизовали в милицию — отдельная история.

Сейчас, сидя под прикрытием старых стен, Андрей Левченко в который раз прокручивал в голове собственную тайну, чтобы оценить уровень личной опасности. До этих пор он считал себя оборотнем — во всех смыслах этого слова. Настоящая, приглушенная за десять с лишком лет натура проявлялась не так часто. Но в капитане Сомове он разглядел охотника за такими оборотнями. Заядлый особист запросто повесил на врагов советской власти жертв нападений диких зверей. Потому начнет проверять всех и вся вокруг себя. Сегодня у Левченко вырвалось то «повстанцы», и острый взгляд Сомова, спровоцированный этим словом, зацепил.

Похожие человеческие типы Андрей уже успел изучить. Годы двойной жизни научили его тонко чувствовать запах жареного. Если особист забудет о такой оценке «националистических бандитов» сейчас, все равно вспомнит о ней через несколько дней. Что наверняка даст повод внимательнее присмотреться к старшему лейтенанту Левченко. Следствием чего непременно станет запрос личного дела, копание в биографии.

Ну а там — как в сказке: чем дальше, тем интереснее.

Сомову нужен враг. Вряд ли один. Желательно разоблачить кого-то из своих, объявив оборотнем. В отдаленной перспективе он, Андрей Левченко, выглядел, как ни крути, подходящим кандидатом.

Согласившись с самим собой, что не имеет на счет нового начальника поселкового отдела НКВД никаких иллюзий, Андрей успокоился. Так случалось, когда четко понимал, где враг и как он выглядит. Так что, решив в дальнейшем внимательнее следить за словами и эмоциями, Левченко вышел из башни, оседлал мотоцикл и отправился домой.

У Полины Стефановны были гости.

Точнее — гостья.

Напротив библиотекарши за круглым столом на гнутых снизу ножках сидела худощавая, коротко, почти под мальчика стриженная женщина в очках. Внимание привлекала оправа: на фоне поношенных жакета и юбки воспринималась как что-то чужеродное, самой только формой будто бы подчеркивая инаковость обладательницы. Библиотекарша тоже носила очки, круглые, со шнурком вместо левой дужки, чуть треснутые. Зная, как это может восприниматься посторонними, Полина Стефановна старалась надевать их, лишь когда требовалось сосредоточиться. Поэтому библиотечные формуляры заполняла щурясь. Но, раскладывая карты, как вот сейчас перед гостьей, всегда вооружала глаза. В отличие от нее очки на носу пришедшей были забраны в черепаховую оправу, старинные и добротные, они придавали своей обладательнице одновременно солидности, неприступности, заметного чувства стиля и достоинства.

Она будто бы отгораживалась от мира этими стеклышками.

Когда Андрей увидел жену Сомова впервые, почему-то сравнил именно эти строгие добротные очки с крепостной стеной. За которой Лариса Сомова ищет защиты.

— Добрый вечер.

— Здравствуйте.

Вежливо поздоровавшись, Лариса поднялась, кивнула хозяйке:

— Наверное, побегу, Стефановна.

— Я не все вам объяснила, Лариса Васильевна…

По ее голосу Левченко почувствовал — не особо хочет удержать гостью. Появление квартиранта, наверное, помешало их разговору.

— Спасибо, я все поняла. В другой раз. Я еще зайду, вот найду время.

— Приходите, Ларисочка. Не так часто встречаешь человека, с которым можно поговорить просто так. А то давайте ужинать, чаю.

— У меня Юра дома. Мы с ним тоже собираемся ужинать. И вообще… болеет он.

— Так вы его к Нещерету. С ним и в область не надо, вы же знаете, как нам тут повезло.

Это была чистая правда. Местный доктор Антон Саввич Нещерет, который из-за катастрофической нехватки кадров и лечил, и заведовал больницей, оказался специалистом широкого профиля. Имея в штате лишь нескольких санитарок и медсестер, он вполне справлялся с нагрузкой дореволюционного земского врача. В область больных отправлял в крайних случаях, когда не имел под рукой всего необходимого. Сатановцы без тени шутки считали Нещерета целителем, чьими руками водит Бог.

Лариса одернула юбку.

— Зачем такого важного человека дергать из-за больного мальчишеского горла… Были в Каменце недавно, с мороженым переборщил. Не каждый день дети теперь лакомятся, война. А с вами, Андрей, все хорошо? Вам к товарищу Нещерету не нужно?

— С какого перепугу?

— Слышала, вы нынче были героем. Не ранили вас?

— От меня пули отскакивают. Если я их зубами не поймаю, — хотел пошутить, но увидел — не выходит, отмахнулся: — О героизме… не люблю. Да, бои местного значения. С этим придется жить еще долго.

— К сожалению, — вздохнула Лариса. — Знать бы сколько. Сводку слышали сегодня?

— Не до того. А что, хорошие новости?

— Белоруссию освободили. Наши войска на подступах к Бухаресту. Это если коротко.

— А у нас тут, уважаемые женщины, свои новости, — развел руками Андрей. — Так как, Лариса Васильевна, может, таки по чайку ударим?

— Ударять нужно по врагу. — Молодая женщина улыбнулась одними губами, поправила очки. — Пойду, пойду. Надо кормить своих мужчин. Вы в курсе, Андрей, когда там мой домой собирается?

— Начальство. Только он знает. Так, может, подкинуть?

— Пройдусь пешком. Я не боюсь оборотней, — губы растянулись шире, глаза не смеялись.

Попрощавшись, Лариса Сомова накинула темно-красную, явно трофейную шаль, и двери за ней закрылись.

— Строгая, — кивнул Левченко ей вслед. — Ох, бедная эта детвора, такая учительница им попалась, да еще и по математике.

— Вы о чем?

— Всегда боялся математики, — пояснил Андрей. — А вы, Стефановна, не успокоитесь никак. Все гороскопы, пасьянсы, другое мракобесие, — сказал беззлобно, не осуждал, не ругал, пытался шутить. — И что такое секретное вы тут обсуждали, что мне нельзя слушать? Я же вижу, что прервал ваш интересный разговор.

Сняв свои поломанные очки, Полина Стефановна протерла глаза двумя пальцами.

— Мне почему-то кажется, Андрей, что вам можно доверить чужие секреты. Потому что точно так же кажется, что имеете собственные, разве нет?

— С вашими способностями, Стефановна, вы бы могли легко разгадать все мои страшные тайны.

— Некоторых лучше не знать, — поучительно произнесла хозяйка. — Лариса пришла ко мне сама. Кто-то сказал ей, будто бы библиотекарша что-то может увидеть… Пророчество, всякое такое. Ничего я не умею, это все сплетни, вы же должны были давно убедиться, Андрей. Тем не менее она пришла.

— Чего хочет? — Спрашивая, Левченко снимал портупею.

— Узнать, жив ли ее муж.

— О! Так спросила бы у меня! Видел капитана Сомова где-то пару часов назад, живым и здоровым.

Полина Стефановна снова нацепила очки, теперь взглянула на Левченко сквозь стеклышки. Руки тем временем ловко собирали разложенные на голой поверхности стола карты.

— Я недаром о тайнах обмолвилась, Андрей. Она в браке с этим Сомовым. Но у мальчика, Юрия, другой отец. О нем Лариса и спрашивала. Зовут его Игорь, фамилия Вовк. Воевал, его арестовали, судили как врага народа. С тех пор Лариса ничего о нем не знает, кроме того, что сидит где-то за Уралом, в лагере. Они с Юрой — члены семьи врага народа, Андрей. Потому она жена капитана НКВД. Нужны дополнительные пояснения?

— Нет. — Левченко почему-то не слишком удивился. — Что она хотела услышать от вас?

— Жив ли Игорь.

— И?

— Я сказала — жив.

Левченко хмыкнул:

— А вы того… точно это знаете? Потому что как-то до сих пор…

— У меня в роду есть цыганская кровь, если это что-то да значит. — Библиотекарша спрятала колоду в боковой карман старой серой вязаной кофты. — Но даже если бы не было, я сообщила бы женщине то, что она очень хочет услышать о том, кого до сих пор считает настоящим мужем. Иногда это намного важнее, Андрей.

Как на кровь ни полагайся, а проверить надо, решил Левченко. Самому интересно стало, жив ли Игорь Вовк…

Глава вторая

Узники Глухой Вильвы

1

Сломанный нос почти не болел.

Правильнее было бы сказать — Игорь Вовк просто привык к боли. Когда его наконец выпустили из БУРа — барака усиленного режима — в зону, боль от ударов сапог вертухаев еще напоминала о себе. Очухавшись, Игорь осторожно ощупал себя и убедился: повезло, ребра, кажется, целы. Руки-ноги тоже. Голова не кружилась и колокола в ней больше не звонили. Хотя Вовк понимал: от такого сильного и безжалостного удара автоматным прикладом без сотрясения мозга, пусть и средней тяжести, вряд ли обошлось. В сухом остатке — сбитый набок нос, но это пустяки.

Могли бы и расстрелять.

Смеркалось. Бригады зэков только что привезли с работ, уже прошла перекличка, и все разошлись по баракам. Игорь переступил порог своего нового «дома». Придется называть его так, ведь пять ближайших лет заключенный Вовк Игорь Михайлович проведет здесь.

Разве что со временем переведут в другой лагерный пункт, подальше от людей и поближе к холодному Северу.

Это будет зависеть от доброй или злой воли капитана Виктора Сомова.

Судьбу Вовка решил он, организовав донос и закрутив дело. Игорь до сих пор удивлялся, насколько тесен может быть мир, который свел двух врагов детства среди большой войны в одном полку. Старший лейтенант Вовк командовал саперной ротой, капитана Сомова перебросили на особый отдел. Не являясь сторонником сложных конспирологических схем, Игорь уже тогда, когда ему приказали сдать оружие и объявили арестованным, подумал, глядя на довольное лицо Сомова: «Я так и знал». Конечно, было обвинение, на допросах он все опровергал. Но раз, засучив рукава, за дело взялся такой опытный мастер, Вовк не оставил для себя никаких шансов.

Следствие велось быстро, как того требуют законы военного времени. Заранее понимая, что проиграет, и что процесс установления истины лишь формальность, и военно-полевой суд в ближайшее время может признать его врагом народа, Игорь все равно пытался сопротивляться. Это уже принцип.

Как-то в детстве четверо босяков во главе с Витькой Сомовым загнали его в глухой киевский двор, чтобы объяснить, кто в районе хозяин. Вариантов вырваться невредимым у Игоря не было. Сомов вырос на улице, среди городской шпаны, имел друзей и покровителей среди взрослых уголовников. В четырнадцать лет из Витьки начал складываться довольно серьезный уличный боец. И Вовк со своей музыкальной школой достойным соперником для него не был.

Тем не менее Сомову нравилось травить Игоря не одному, а небольшой стаей. Называл это охотой, всякий раз заявляя: плохой волк из зайца. Раздражителем на самом деле оказалась фамилия: если бы не она, худощавого, болезненного на вид мальчика со скрипичным футляром никто бы не трогал. Но Сомов почему-то завелся.

Родители Игоря переехали из Полтавы в Киев, где он пошел в новую школу. На горе Игоря, он оказался в одном классе с Витькой Сомовым, который с первого же дня взялся за новенького.

До того случая все во дворе ограничивалось дразнилками, шелобанами, подножками, плевками и синяками. Нежелание постоянно быть битым заставило Игоря освоить науку выживания, и убегать от неприятностей парень наловчился довольно скоро. Витька травил новичка не каждый день, в зависимости от настроения, и, бывало, неделями не обращал на Вовка внимания. Но стоило ему получить очередную двойку, за которую дома отец устраивал ему беспощадный нагоняй, как накопленная злость немедленно вымещалась на привычном уже объекте. Такие ситуации Игорь со временем тоже научился предусматривать.

Ситуация ухудшилась, когда у него проснулась симпатия к однокласснице Ларисе Белецкой.

Девочка не оттолкнула новичка. Наоборот, гордо отшивая окружающих хулиганов, эта холодная барышня с длинными волосами внезапно сдружилась с дохляком — так называл объект своих издевательств Сомов. И, как только увидел обоих на улице под ручку, тут же дал понять Игорю, чем недруг отличается от лютого врага.

Там, в глухом дворе на Рейтарской, подростку стало ясно — решается его судьба. От Ларисы отказываться он не собирался. Надежды победить — никакой. Но парень, зажатый в угол, поставил футляр к стене, закрыл его собой и стал отчаянно защищаться. Вначале просто не хотел сдаваться без боя, только отбивался, не атаковал. Но в разгаре короткой стычки будто что-то подсказало схватить кусок кирпича, неумело замахнуться и сильно засадить Витьке в лоб, пустив кровь. Тот сначала удивился. Потом взбесился. И уже через несколько минут этот самый обломок в его руке разбивал пальцы на правой руке «наглеца» Игоря, а потом — скрипку у него на глазах.

У врачей для родителей Игоря было две новости. Первая — хорошая: пальцы срастутся, калекой не останется, с кем не бывает, дети.

Вторая — плохая: об уроках музыки придется забыть. Впрочем, трагедией это стало разве что для папы с мамой: Вовк-старший закончил консерваторию по классу рояля, мама была скрипачкой. Наследственными задатками мальчик обладал, но ходил в музыкальную школу скорее из уважения к родителям, чем вынашивая мечту стать великим маэстро. Так что попытка сопротивления грубой силе внезапно принесла пользу: сама собой отпала потребность осваивать неинтересную, хотя наверняка полезную музыкальную науку.

Заниматься стрельбой и боксом сыну музыкантов тоже не очень хотелось. Но и убегать от Сомова с компанией надоело. Разбитая же скрипка и искалеченная рука имели для Витьки плачевные последствия. Потому что отец Игоря привлек каких-то киевских родственников, и те сделали все возможное, чтобы малолетнего хулигана взяли на милицейский учет. Сомов неделю не появлялся в школе, а когда пришел, обходил врага десятой дорогой, разве что зыркал хищно, в глазах ничего хорошего не читалось. Лариса неизвестно от кого узнала и поведала Игорю по большому секрету: отец после визита милиционера так отходил сына, что тот сутки не вставал с кровати, а остальные дни не решался выйти из дому — должны были зажить синяки и шишки.

Однако Вовк догадывался: пауза будет недолгой, и решил действовать на опережение. Вот почему он вступил в ОСОАВИАХИМ[3], где настойчиво учился стрелять, заодно — прыгать с парашютом, и начал ходить на бокс, где ему как-то в запале впервые сломали нос. Родители ойкали, подключили знакомых хирургов, лицо привели почти в первозданный вид, после чего Лариса сказала: Игорь абсолютно перестал напоминать ей капитана Артура Грея. На что услышала в ответ: ты как была Ассоль[4], так ею и останешься.

Изменения, которые произошли с главным врагом, мимо внимания Сомова пройти не могли. Но он выжидал, вопреки своей злобной натуре, долго. Крышку сорвало, когда Витька увидел, как Лариса поцеловала Игоря в щеку, совсем тогда еще невинно, по-дружески. На следующий день Витька встретил его по дороге домой. Стояло бабье лето, но настроение у Вовка было совсем не осеннее — он проводил Ларису после кино и летел обратно на весенних крыльях счастья: она не чмокнула, они поцеловались по-настоящему. Как им двоим, неопытным, казалось — по-взрослому. Сомов выступил из сумерек, за ним стояли его верные уличные гвардейцы, и тогда — тоже впервые в жизни — Вовк увидел перед собой жало ножа в вытянутой вперед руке.

То был вечер двойного крещения: любовного и боевого. Игорь никогда не думал, что сможет ударить первым. Просто ударил, коротко замахнувшись. Боксерского опыта он еще не приобрел, уличные драки не обтесали, потому что все, что было до сих пор, — лишь игрушки. Но удар вышел неожиданно удачным — Сомов не упал, но пошатнулся, схватившись рукой за челюсть.

Второго удара не понадобилось. Игорь, не понимая, для чего это делает, завопил на всю улицу, будто бы подбадривая самого себя криком, налетел на врага, толкнул двумя руками изо всех сил. Витька упал, сильно ударившись копчиком о тротуар. А победитель не стоял руки в боки, озирая поле битвы, — припустил прочь, очень надеясь, что за ним не погонятся.

Ничего.

С тех пор враги старались по возможности не замечать друг друга. Конечно, случались еще какие-то короткие стычки, нужные Сомову для дополнительного самоутверждения и напоминания: вместе на одной территории не ужиться, так будет всегда.

Однако после школы пути их кардинально разошлись. Живя в одном городе, молодые люди наверняка знали, кто чем занимается: Игорь учился на инженера, Виктора взяли в НКВД. Кто бы мог подумать, что пересекутся на войне и их встреча станет для Вовка фатальной…

Он сопротивлялся на следствии. Но все изменил разговор с Сомовым. Вышел он коротким, конкретным и максимально наполненным содержанием. Капитан предложил уговор: признание в обмен на помощь его семье, Ларисе и Юре, их малолетнему сыну.

— Твои станут не семьей погибшего офицера, а членами семьи врага народа, — говорил Виктор. — Последствия тебе известны, дорогой ты мой друг юности. Признаёшься, подписываешь — и я делаю все, чтобы ты получил пять лет курорта, по законам военного времени. Будешь дышать свежим воздухом где-нибудь за Уралом. Там места красивые. Соликамск, давние каторжные традиции. Река Глухая Вильва, когда еще побываешь… Все равно без права переписки. Но я обеспечу Лару, возьму под опеку и защиту. Голодными холодными не будут. Где твои, в эвакуации, кажется? Я их найду, возможности есть. Только записочку напиши, будто последнее письмо. А я передам. Так как, что решаешь, отец семейства?

Конечно, большого выбора у Вовка не было. Договор с дьяволом он заключил. А дальше — Сомов или что-то знал, или угадал, или правда обладал достаточно большими, как для обычного начальника особого отдела мотострелкового полка, возможностями и полномочиями — все случилось как он и говорил. Игоря разжаловали, дали обещанные пять лет за анекдоты про товарища Сталина, которые он якобы рассказывал личному составу. И очень скоро телячий вагон вез свежеиспеченного зэка не куда-то, а действительно за Урал, в Соликамск, в лагерный пункт, недалеко от которого таки протекала речка Глухая Вильва.

Игорь как раз приближался к своему бараку, когда резкий окрик ударил, будто нагайкой по ребрам. Услышал не присвоенный в лагере личный номер, его окликнули по фамилии.

Ни один подобный окрик ничего хорошего не предвещает. Вовк невольно, кляня себя, втянул голову в плечи, обернулся.

В нескольких шагах стоял, перекатываясь с пятки на носок, молоденький капитан из оперативной части. Это он допрашивал Игоря после того, как тот пришел в себя в БУРе.

— Как здоровье, Вовк? Череп не болит?

— Вашими молитвами.

— Бога нет, Вовк. Религия — опиум для народа. А если Бог тебе все же нужен — валяй. Кругом, шагом марш! В гости к Богу, сам вызывает. Заодно и познакомитесь.

Вот она — ирония судьбы.

Фамилия кума — начальника оперативной части отдельного лагерного пункта номер восемь — была Божич. И кума очень веселило, когда заключенные между собой называли его Богом.

2

— Осужденный Вовк Игорь Николаевич, одна тысяча девятьсот шестнадцатый год. Статья 58–10.

— Сядь.

Божич кивнул на табурет напротив своего стола. Сам только удобнее устроился на стуле с высокой выгнутой спинкой. Игорь удивился, откуда тут, в лагере, такая роскошная мебель. Тем более что сам стул контрастировал с убожеством обстановки: кроме стола — обшарпанный сейф, еще одна лавка в углу, рядом — железная печка-буржуйка, труба выведена через окно на улицу. А на стене — портрет Сталина.

Со стороны могло сложиться впечатление: он является логичным продолжением туловища хозяина кабинета. Или портрет нарочно так повесили, или он случайно разместился над головой Божича — кто знает. Но в определенные моменты казалось: вот он, настоящий лик начальника оперативной части.

Вообще сам майор был широким, отдаленно напоминая большой старомодный шкаф или помещика Собакевича, как его описывали в «Мертвых душах»: эту книгу Вовк в юношеские годы почему-то особенно полюбил. Всякий, кто видел Божича впервые и еще не привык, не мог сказать иначе. Вряд ли каждый читал Гоголя. Но сравнение с громоздким шкафом напрашивалось мгновенно.

Природа сотворила этого человека так, что минимальным округлостям не осталось места. Когда на голове сидела форменная фуражка, она была похожа на неправильной формы куб, по краям которого торчали в разные стороны уши. Шея оказалась настолько короткой, что ее почти не было видно, потому голову от прямоугольника плеч отделял только воротничок кителя. И можно предположить — она соединена с плечами этим воротником, лежит на нем и из-за этого плохо крутится. Чтобы оглянуться, Божичу надо было неуклюже поворачиваться всем туловищем. В голову Вовка мгновенно пришла хулиганская мысль: а вот если бы контуры майора зарисовать, вышли бы неплохие иллюстрации для учебника геометрии.

— Чего лыбишься? Вместе посмеемся.

Это сравнение невольно вызвало улыбку. Убрав ее, Игорь в ответ промолчал.

— А молчишь чего?

— Вы ничего не спрашиваете, гражданин майор.

— Я тебе задал вопрос: чего такая идиотская лыба на морде? В БУРе понравилось?

— Нет, — рука коснулась сломанного носа. — Представил, как выгляжу.

— Плохо выглядишь. И если с такой статьей еще раз рыпнешься на конвойного, я тебе тут, в этом кабинете, оформлю статью. Дорисую срок. А в БУРе пропишу. Веришь?

— Верю, гражданин майор, — легко согласился Вовк. — Там думается лучше. Отдельный номер, одноместные апартаменты. Холодно разве что. Но война же, кому сейчас легко…

— Весельчак, — голова кума дернулась, что, наверное, означало кивок. — Весело тебе. Только у нас тут, в Соликамске, не цирк. Хотя все вы у меня клоуны. — Угроз в голосе не звучало, Божич говорил довольно дружески, слышался даже интерес — так большой хищник, хозяин своего леса, разглядывает новое существо, которое внезапно появилось рядом. — У меня на хозяйстве это первый случай, когда доходяга кидается на сержанта. Нападение на конвоира, попытка завладения оружием, попытка бегства. Выбирай, Вовк.

— Никто на него не кидался.

— Хорошо хоть понимаешь про себя… Ты тут никто, Вовк. Не пугаю. Не предупреждаю. Это факт у нас с тобой такой. Хочешь еще посмеяться?

Где-то была ловушка. Игорь опять решил промолчать. Майор спокойно вытащил кисет, бумажку, скрутил цигарку, заклеил языком, закурил — сильно, будто после многодневного воздержания, затянулся. Выпустил струю пахучего дыма в сторону, повертел самокрутку в пальцах.

— Слышишь, пахнет? Местные деды самосад сушат — вкусно. Хоть табак не едят, а другого слова не придумаю. Приносят мне, есть тут добрые люди среди местного населения. Так не хочешь посмеяться?

— Можно.

— Я попович. Отец у меня был поп. Священник, сельский приход, Тверская губерния. Мамка, значит, попадья. Социальное происхождение не годится для должности, скажи?

— Наверное.

— А я от родителей отрекся, Вовк. Когда в партию вступил. Я, знаешь, в комсомоле не был. Сразу в партию, после гражданской. И вишь, какая веселая штука: сын попа теперь в лагере — не царь, но Бог. Не я это придумал. Ну, рассмешил?

— Интересно.

— Интересно ему. А вот мне интересно, почему ты, боевой офицер, на конвойного попер?

— Потому что боевой офицер, гражданин майор, — голос Вовка зазвучал тверже. — Терпел все. Только не буду спускать, когда мордатый сержант гнет на меня матом. И лупит прикладом в спину.

— Научишься, — серьезно произнес Божич, затянулся еще раз, повторил: — Вкусно. — И потом, без перехода: — Думаешь, я ничего не понял? Я твое дело, осужденный Вовк, внимательно прочитал. Потому что такого контингента у меня на хозяйстве не было.

— Какого?

— С фронта. С войны. Начнешь быковать — рога быстро обломают. Но хочу, чтобы ты знал: с сержантом тут, в этом кабинете, тоже воспитательная работа была. Офицеры бывшими не бывают. У меня белогвардейцы сидели… Гляди ж ты, белая кость. Правда, когда по ребрам выгребали, ничо, утирались. Расстреляли их, кстати, а то бы показал их тебе.

— Расстреляли?

— Ага. Как война началась — вышел специальный приказ. Всех беляков, как потенциально опасный элемент, способный вести антисоветскую агитацию в местах лишения свободы, к высшей мере социальной защиты. Вот я беляков к стенке и поставил. Что ты думаешь? Один, дедок такой, из бригады сучкорубов, «Боже, царя храни» залудил. Да еще красиво так, сука, голосина поставленный — как у моего отца-батюшки в церковном хоре у певчих. Я аж заслушался. Но не в этом дело. — Майор сделал третью затяжку, традиционно повторив при этом: — Вкусно. Так к чему это я? Вишь, белая кость все терпела. А наш брат, советский офицер, лезет давать сдачи. Даже если после того получает десять суток БУРа. Вот за это я тебя, Вовк, уважаю… Или как это правильно сказать?.. Пусть будет: уважаю. Доверяю тебе. Подпишешь бумажку?

Произнес таким будничным тоном, что Игорь сначала растерялся:

— Бумажку? Вы о чем?

— Об этом самом. Я, такой-то, осужденный, бывший офицер Красной Армии, даю добровольное согласие сотрудничать с оперативной частью. Казенный документ, по сути. Зато отношение получишь соответствующее. Под моей личной защитой будешь, сечешь? Кто я тут, не забыл?

— Нет.

— Скажи: кто я тут?

— Бог. — Заключенный удивился, с каким трудом ему далось это слово, но, похоже, Божич совсем этого не заметил.

— Правильно. И Бог тебя тут будет беречь. Я слушаю твое положительное решение.

От дыма у Игоря уже першило в горле. Он прокашлялся. Не помогло — гадкий привкус никуда не делся.

— Водички? — поинтересовался Божич.

— Не надо, — ответил Вовк. Не сдержался, добавил: — Спасибо. Вот так сразу…

— Чего тянуть? С кем тебе, боевой офицер, еще иметь дело в местах отбывания наказания, как не с администрацией?

Жгучий взгляд майора Игорь сейчас чувствовал физически. Стало неуютно, захотелось отвести глаза, и в то же время Вовк не желал, чтобы это воспринималось как слабость. Но не сдержался, отвел взгляд, перевел его на выгнутую спинку помпезного стула. Внимательный кум мигом это засек, крякнул довольно, произнес с неприкрытой гордостью:

— Нравится? Всем нравится. У меня вот целая артель чалится, еще с тридцать седьмого. Контрик из Ленинграда, старенький такой дедуля, когда-то клепал мебель для буржуев. Свое производство, на заказ делали. Поставляли лучшим семьям Санкт-Петербурга, хе-хе. Теперь вот за дополнительную пайку работает на Главное управление лагерей. Я вообще подумываю, как в своем хозяйстве наладить кое-какую кооперацию. Надо ж деньги для страны зарабатывать, да и лагерь содержать, не все ж сидеть на шее у государства. Война, жирно слишком. Когда перебьем фашистов, работы станет еще больше. Нет, паразитами мы не будем! — Кум со значением поднял вверх палец. — Паразиты по баракам. Первейшие — кто по твоей статье, политические. Ты-то человек нормальный, потому я с тобой и говорю, Вовк. Доверяю, а ты оцени.

Игорь решил — лучше молчать. Но Божич, казалось, уже не хотел общения. Увлекся, оседлав, очевидно, своего любимого конька, продолжал:

— Читал твое дело, пока ты исправлялся в БУРе. Внимательно читал, много думал, некоторые справки наводил. Что-то с тобой тот капитан Сомов не поделил. — Мгновенно ощутив реакцию Вовка, поспешил уточнить: — Только без этих… без иллюзий… Органы не ошибаются. Не для того нам партия и лично товарищ Сталин доверили этот сложный участок. Тем более когда военное время и врагом может стать каждый.

— И я правильно сижу? — вырвалось у Игоря.

— Правильно. — Отвечая, Божич и бровью не повел. — Но слушай битого опера: по-хорошему твой Сомов должен был собрать больше доказательств твоей антисоветской деятельности. Потому что мастерить дело за один анекдот… Хотя я на фронте не был. Просился — не пустили. Без меня тут хозяйство развалится до фундамента, кому-то и это нужно делать. И все же, когда враг кругом, за языком следи. Знаешь, что я тебе скажу? — Массивная ладонь несколько раз легонько похлопала по поверхности стола. — Херня какая-то между тобой и Сомовым. Кошка черная пробежала, вижу. Только он тебе жизнь спас, если хочешь знать.

— Как это?

— Вот так. Очень просто. Начни начальник особого отдела полка собирать на языкатого старлея материальчик — можно подшить на расстрельную статью. А так — анекдот. Несмешной.

Игорь решил не пытаться убеждать Божича в том, что никаких анекдотов он не рассказывал. Наверняка майор прав: ему вообще не следует понимать причину давней вражды Сомова и Вовка. Так что решил и дальше молчать.

Майор же воспринял это по-своему:

— Вот и правильно. Тебя мой коллега спас от верной смерти. Передал мне, можно сказать, в надежные руки. Не пойдешь же ты, фронтовик, к преступникам в компанию. Хорош телиться, осужденный. Расписочку?

Еще одна сделка с дьяволом, подумал Игорь. Точно такая же, как требование Сомова написать прощальное письмо Ларисе, где он непрямо отказывался от нее и сына. И тоже — письменно. Интересно, прикажет ли скрепить кровью.

Осенило внезапно. Вовк удивился, как подобное вообще могло прийти ему в голову, как только он вспомнил о Ларисе. Побаивался всерьез — не сможет сказать этого, когда протянет дольше. Потому выдал сразу, готовясь к худшему:

— Условие есть.

Божич как раз насыпал табачную полоску на разложенный прямоугольник, мастеря новую вкусную цигарку. Когда услышал, рука замерла, пальцы разжались, табак просыпался на стол.

— Что у тебя есть?

— Условие. — Теперь голос Игоря звучал тверже и увереннее.

Сложенные в щепоть пальцы потерлись друг о друга, стряхивая остатки табачных крошек.

— В этом кабинете… на этом лагерном пункте… нигде в Соликамске зэки не ставят условий лагерной администрации. И если я тебя прощаю, Вовк, то только.

— Просьба. Не условие — одна просьба. Для меня важная, если нет другого выбора. Просто помогите, гражданин майор.

Тут Вовк понял, как правы те, кто говорит про электричество в воздухе. Кажется, еще немного — и короткое замыкание, взрыв, катастрофа.

— Допустим. Я к тебе пока нормально отношусь. Чего хочешь?

Напряжение начало медленно спадать. Игорь почувствовал, как по спине течет большая противная капля пота.

— Вы говорили — читали мое дело. Изучали, наводили справки… У вас ведь есть возможности. Супруга моя, Лариса. Сын Юра. Сменили место жительства… Куда писать — не знаю. Ну, хотел бы им писать одно письмо в… не знаю… сколько мне там можно… если можно… — Слова и мысли чем дальше, тем больше путались, но молчание и внимание Божича придавали куража. — Мне бы знать, где они теперь. Из Киева эвакуировались, но куда? За Урал или в Сибирь, у жены в тех краях дальние родственники. Уехали еще летом сорок первого, я настоял, нажал, организовал… Могу сказать, на какой адрес писал раньше. Так легче искать, правда?

Майор пожевал губами. Вздохнул, будто только что закончил тяжелую хлопотную работу. Снова взялся за цигарку, крутил, заклеивал языком, подкурил, затянулся.

— Вкусно. — И без перехода: — Искать для тебя, Вовк, я ничего и никого не собираюсь. Заслужить надо. И вообще, осужденные аж в такие отношения с администрацией не вступают. Но послужной список у тебя… Да и ситуация интересная. Первый фронтовик в моем хозяйстве, все такое… Справки наведу. Обещаю. И письмо своим сможешь написать. Тут, в кабинете. Под моим контролем. Я его сам прочитаю. Годится?

— Лады. Тогда и расписку сделаем. За одним рыпом, — подхватил Вовк, окончательно осмелев.

— Наглый ты. Нравишься мне. Сработаемся. — Майор великодушно подсунул ему через стол кисет и бумажку. — Кури. Только тут. И пошел в барак. Я тебя вызову, если что-то буду знать. Смотри, ты слово дал. Слово офицера.

3

Того парня звали Леонидом.

Фамилии Игорь не знал и не особо на этот счет беспокоился. В лагере все, даже не уголовники, а обычные «мужики», откликались только на клички. Низенького восемнадцатилетнего карманного воришку тут прозвали Рохлей, и общаться с ним широкому кругу не рекомендовалось. Он принадлежал к категории лагерных парий, так называемых петухов, и жать ему руку или просто поддерживать отношения означало самому попасть в отщепенцы. Со всеми не слишком приятными для мужчины последствиями. Но случай Леньки — Рохли — был не совсем типичным.

Это Вовк узнал, когда новые знакомые дали полный расклад по обычаям в лагере.

Просветительскую работу вел старый опытный ростовский вор Прохор Чуракин, больше известный как Проша Балабан. Знакомство уголовников с Игорем началось сразу после того, как он переступил наконец порог барака — места, которое как минимум на пять следующих лет должно было стать его домом. Поздоровавшись, спросил сдержанно, где свободное место: тюрьма и пересылка кое-чему успели научить, став своеобразным начальным классом образования каторжанина. Когда указали, прошел, сперва присел, потом прилег на нары. Вечерело. Понимал: завтра вместе с другими пойдет на работу. Валить лес или еще куда-то, куда распределит бригадир из числа осужденных. Пахло тюрьмой, грязным и кислым, запахи давно въелись в одежду и кожу. Смыть это не удавалось ни холодной, ни невероятно желанной горячей водой. Кажется, тюрьма останется с ним, в нем и вокруг него навсегда.

Игорь закрыл глаза. Никому в бараке не было никакого дела до очередного товарища по несчастью. Полумрак сопел, вонял, вздыхал, стонал, кашлял, тихо и непонятно переговаривался, время от времени что-то жевал, отрыгивал, пускал ветры. Словом, вел себя так, как организм большого дикого животного. Теперь и Вовк — его часть.

Поскольку за временем он не следил, не мог позже точно сказать, когда именно к нему подошли, чтобы позвать к Балабану.

Игорь сразу почувствовал движение рядом, мигом открыл глаза, реагируя на опасность, стремительно сел, спустив ноги с нар и готовясь к любому развитию событий. Тревога оказалась напрасной. Вместо угрожающего врага едкий барачный полумрак щербато улыбнулся. Острое, хитрое и одновременно детское лицо стриженного под машинку незнакомца смотрело сверху вниз вполне дружественно. Глаз с еле заметным бельмом подмигнул, и щербатый коротко объяснил, где и кто хочет его видеть.

Воры в законе, настоящие хозяева лагеря, занимали дальний угол, где держались небольшим сообществом и следили за жизнью барака. Место, где разместился старый Балабан, вообще отгородили от любопытных глаз новым одеялом. Сам смотрящий был жилистым, довольно бодрым человеком, чей возраст на глаз определить было непросто. Судя по всему, воровство давно стало его главной профессией, а тюрьмы и лагеря — обычным местом пребывания.

Небольшой опыт общения с уголовниками дал Игорю возможность понять: сейчас, когда идет война, профессиональным преступникам значительно проще пересидеть тут. Ведь можно рискнуть, сбежать — и на свободе поймать в военное время пулю прямо на месте совершения преступления. Расстреливать без суда требовал соответствующий указ, изданный и подписанный самим Сталиным еще осенью сорок первого. Законы же криминального мира требовали, чтобы с воли заключенных грели. Работать вместе со всеми те же законы запрещают, и воры-законники и их обслуга с более низким статусом освоились в лагерях даже лучше, чем их подельники по ту сторону колючей проволоки.

Разговор с Балабаном оказался на удивление коротким. Свелся в основном к монологу битого вора, Игорю же пришлось только слушать. Что еще делать в этой ситуации, кроме как молча кивать и со всем соглашаться? Зато четко осознал: местные воры решили выразить ему уважение.

Прежде всего Балабан предложил чифиря — густой, вываренной в жестяной кружке концентрированной чайной заварки. Начал без лишних церемоний:

— Ждали, когда выйдешь. Нам не по понятиям с теми, кто по политической статье. Но враги народа — они слабые, доходяги. Сидят себе, как мыши, про своего Карла Маркса перетирают. Ты молоток, настоящий бродяга. Хорошо вертухая мусорского отоварил. За это тебе от людей большая уважуха. Сиди спокойно, никто тебя тут не тронет. В случае, если хату поменяешь, — малявы перед тобой пойдут. Тот, кто мусорам враг, нашему брату первый кореш.

— Никому я не враг, — произнес Игорь, сразу добавил: — и не друг. В смысле… сам по себе.

— Тебе люди руку подают. — Тон Балабана совсем не изменился.

— Спасибо за доверие. Только… как бы это объяснить… офицер я. Воевал. То, что сюда попал, — злая воля одного типа. У него со мной давние счеты. Рано или поздно все выяснится, ошибку исправят, меня выпустят…

— Сейчас, — остановил жестом Балабан. — Офицером хочешь быть — будешь. А про ошибки и справедливость, так это тебе правда к политическим. Можете про это бакланить сколько угодно. Им ничего другого делать не остается, кроме мировой, мать ее так, революции. Вряд ли они тебя к себе примут.

— Мне и не надо. — Сейчас Игорь говорил абсолютно честно. — Я не против советской власти. Так вышло. Стечение обстоятельств, понимаете. Не интересно с политическими, немного послушал их на пересылках. Некоторые вещи по делу говорят. Но в целом не согласен.

— Никто и не просит тебя с ними соглашаться или не соглашаться, — терпеливо пояснил Балабан. — Просто знай: таких, как ты, Офицер, у нас уважают. Всегда можешь приходить. Не чифиришь — так посидишь. Про войну нам расскажешь. Может, видел там суку одну.

— Война не сказка, чтоб рассказывать, — парировал Вовк, до которого уже дошло, что Офицер — теперь его кликуха, нравится ему это или нет. — И что за сука, не понимаю.

Кривил душой. Потому что на самом деле уже знал, кого называют суками: воров-законников, которые начали служить органам государственной власти, прежде всего — милиции и НКВД. Это означало ссучиться, ведь законы криминального мира запрещали тем, кто их придерживается, много чего. Иметь официальную семью, например. Или работать в какой-нибудь конторе. И, конечно, служить в армии, даже когда идет война. Нарушители объявлялись вне закона, на них открывалась охота, единственное наказание — смерть.

— Жора Теплый.

— Понятия не имею. Впервые слышу.

— Да ясно. Теплов он в миру. Георгий Аркадьевич. Медвежатник, сейфы для него — семечки. Ценили бродягу люди, имел авторитет. Я сам, грешный, за Теплого подписывался много раз. За это вынужден был потом извиняться, отдельный узелок себе завязал. — Балабан немного глотнул из кружки, скривился, окликнул: — Голуб!

Отодвинув одеяло, скользнул знакомый Игорю уголовник с крысиной мордой. Снова почему-то оскалился, открыв щербину. Ничего не спрашивая, подхватил кружку, точно так же молча исчез. Подогревать, дошло до Вовка, донышко его кружки тоже успело остыть.

— Вот так, — продолжал Балабан. — Той весной, прошлой, приперлись сюда архаровцы в погонах. Построили каторжан на плацу, говорят: надо, братья, послужить родине. Есть шанс смыть вину кровью. Добровольцы — два шага вперед.

— Штрафников вербовали, — понял Игорь. — Их всегда перед атакой бросают, на немцев. Оружие не всегда дают. Они бегут, гу-га кричат…

— Что кричат?

— Вместо «ура». Кто придумал — хрен его. Но по тому гу-га, ходят слухи, фрицы уже смертников узнают. Им же отступать запрещено, только вперед. Или пуля в грудь, или в спину. У них пулеметы за спинами, из наших окопов.

— Падлы. — Похоже, Балабана это не удивило. — Только не жаль. Не в людей они стреляют. Те, кто выходят, должны понимать, на что подписываются. А Теплый, скажу я тебе, знал даже больше, чем надо.

— Вы о чем?

— Вышел из строя, как положено. Потом, говорят, до фронта не доехал. Подорвался, ноги сделал. Говорят, повоевать даже немного успел. Герой, мать его. Какая разница, — старый вор отмахнулся, словно прогоняя свои же слова. — Все равно форму мусорскую надел.

— Солдатскую.

— Переодеваться можно для маскировки. — Теперь Балабан говорил с менторской ноткой. — То по работе, для дела нужно. Тут, Офицер, расклад другой. Дошло до меня такое: с ним еще один человек бежал, Костя Капитан. Вместе тут, на Вильве, чалились. Так себе кумекаю, сговорились они вдвоем пойти с самого начала. Ну, втерлись в доверие, понюхали пороха. Под пули, как я понимаю, не лезли. Подгадали момент, напали на солдат. Кого-то убили, прорвались в глубокий тыл. Человек тот Теплого и вывел, потому что знал местность. Из-под Курска он, Костик-то. Я его в разных серьезных делах видел. Не последний фраер, дядя деловой. А дальше доходит сюда печальная весть: труп Капитана нашелся в Курске. Красные оттуда уже тогда немцев выбили…

— В сорок третьем, летом, там горячо было, — согласился Вовк. — Если хотели эти ваши Теплый с Капитаном потеряться, правильное место выбрали.

— Есть такая мысль, — согласился Балабан. — Малява почему пришла за Костю? Знали, что залег на кичмане. Находят тело возле места, где когда-то барыжила его маруха. Немцев она как-то пережила. Когда их вытеснили, решила все закрутить по новой. Наш брат, честный фраер, никуда не делся. А жить же как-то надо девке. Костя Капитан имел с ней дела до войны. Нарисовался будто между прочим, здрасьте вам. А потом за десять метров от халупы старому дружку заточку загнали просто в сердце. Чтобы, значит, подумали на давнее кодло, нигде не искали. Жора Теплый заколол, не иначе.

— А я слышал… ну, нельзя ворам убивать. Тем более он грабитель, я так понял.

— Все ты правильно слышал. Только случай с Теплым особый. Есть на нем пара жмуров, еще до войны. Менты о том не знают. Ясно, никто из наших его легавым не вломил. Но Жора мутный, ох мутный. У тебя какое звание было?

— Старший лейтенант.

— До войны кем был?

— Как… Учился. Закончить не успел, меня с последнего курса призвали. Воевать пошел рядовым. Потом, летом сорок второго, послали на высшие офицерские курсы. — И зачем-то добавил: — Сапер.

— Вишь, научили стрелять. И людей ты убивал, Офицер. На минах их подрывал. Только ша про врагов. Люди — они все живые, каждый за жизнь хватается. Немец на войну умирать пошел? Хрена с два! Сидит себе и раздумывает: пули не для него, с ним такого не случится, не зацепит его. Ты тоже так думаешь, правда? Не ври. Лучше промолчи, ага?

Вовк молча кивнул.

— Вот так, — довольно хмыкнул Балабан. — С Теплым то же самое. Он убежал не на войну. Воевать ему не в жилу. Но и на воле долго не побегает.

— Почему?

— Потому что о том, что это он Капитана подрезал, люди быстро узнали. Одно дело — из окопов убежать, этого даже наш закон требует. И совсем другое — своего брата-блатного убить. Значит, теперь и Жора и для «красных» вне закона, и для «черных». Для нас, значит, для братвы. Тут же заслали малявы — искать его, паскудника, надо. Меня люди слушают, кое-что уже сделали. Не быстро. Времена сейчас сам знаешь какие, Офицер. Но нашли его, есть в этом всем дерьме приятные новости.

— Где? — вырвалось у Игоря.

— Тебе какая печаль?

— И правда.

Вынырнул Голуб, вернул кружку. Коснувшись донышка, Балабан тихонько вскрикнул, слегка обжегшись, но не разозлился — наоборот, хлебнул с удовольствием, изобразив на лице выражение высшего блаженства.

— Что-то я заболтался с тобой. Ну ничего, больше про наши дела будешь знать. Про Жору так, к слову. Сидит он у меня вот здесь, — сухим, согнутым крючком пальцем старый злодей легонько постучал себя по лбу. — Считай, познакомились. Компанию себе сам выбирай. К себе не зовем, закон не позволяет. Но в случае чего держись нас, Офицер. А от политических — подальше.

— Могли бы не предупреждать. Я их сам не очень люблю. Власть — она и есть власть, нечего выступать.

Честно говоря, в тот момент Игорь Вовк несколько кривил душой. До войны достаточно сдержанно воспринимал сообщения о разоблачении и аресте врагов народа и оглашенные приговоры. Не слишком радовался, но и не очень печалился. По примеру родителей вообще старался не обсуждать друзей семьи, которые внезапно оказались подельниками английских или японских шпионов. Или участниками сговора против партии, правительства и лично товарища Сталина. В целом старался жить в лучшей стране в мире и ни о чем крамольном не думать. Война значительно подправила его взгляды, а собственная история заронила серьезные сомнения в том, что сотни тысяч других приговоров не могли вынести точно так же. Однако по привычке избегал политических, хотя уже не относился к ним настороженно.

Но и быть с уголовниками Вовку тоже было не с руки. Тем более после предложения майора Божича. В каждом бараке кум имеет глаза и уши, это факт. А значит, пронюхал — новичком заинтересовались воры. Законы тактики предусматривали попытку начальника оперчасти использовать это. Потому повторный разговор про сотрудничество с администрацией способен обернуться для Игоря смертным приговором. Согласившись, рискует засветиться однажды перед блатными, и тогда Балабан с его возможностями запросто посадит стукача на нож. Отказавшись, попадет под сумасшедший пресс администрации и действительно надолго пропишется в БУРе.

Вот так в первые же дни в лагере бывший старший лейтенант Вовк, не желая того, оказался между молотом майора Божича и наковальней Проши Балабана.

Ни он, ни кто-то другой не могли представить, что события, которые ускорили дальнейший выбор Игоря, запустил Ленька-Рохля.

Известная лагерная «девочка».

4

— Дядя. Дядя.

Игорь услышал это за спиной. Не нужно оглядываться, чтобы узнать, кто это говорит. Рохля имел странную привычку всех вокруг называть дядями, хоть зэков, хоть конвойных, хоть самое малое лагерное начальство. Вовк только не сразу понял, что Ленька окликает именно его. Когда же дошло, обернулся на голос с неохотой и отвращением.

Арестантского опыта Игорю хватало, чтобы четко представлять и понимать тюремную и лагерную иерархию. Рохля имел особый статус. Так называемые обиженные, или опущенные, находились в своеобразной зоне неприкасаемости. Униженные и затюканные жертвы насилия уголовников держались вместе, в самом грязном углу барака. Ели отдельно. Даже случайный контакт с ними автоматически превращал того, кто потерял бдительность, в такого же парию. Конечно, если это не касалось удовлетворения местными паханами извращенных потребностей.

Однако Рохля отличался от этих затюканных бывших людей тем, что считался не опущенным, а лагерной проституткой.

То есть пускать шлюху в компанию не было нарушением неписаной табели о рангах. Вести при нем разные разговоры можно было настолько свободно, насколько запросто вели себя блатные в обществе женщин-проституток на воле. За руку с парнем никто не здоровался. Но использовать Леньку не только как «девочку», а и как лакея большим грехом не считалось.

Его история оказалась очень простой. Когда Леня еще был человеком, он работал в смоленском городском театре. Никто не знал, развратила его провинциальная артистическая богема или парень сам сделал свои первые распутные шаги, ища возможности проявить хотя бы таким способом свою настоящую природу. Сексуальные связи между собой мужчины скрывали так, будто занимались шпионажем, хотя, собственно, в случае разоблачения были бы наказаны так же сурово. Но посадили Леню не за это. Один из актеров перед самой войной проигрался в карты, решил ограбить театральную кассу и подбил своего тайного любовника постоять на шухере: доверять мог только ему. Потом, когда преступление удалось, вор неожиданно испугался собственной дерзости — и рванул к морю, в Сочи. Прихватив с собой столь же испуганного, сколь и счастливого Леню. Деньги спустили за пять дней, на шестой парочку нашли кредиторы, подключив серьезных уголовников, и, избив, бросили голыми на берегу моря. Где-то под утро обоих задержал милицейский патруль. Вот так Леня очутился за колючей проволокой, где исключительно ради выживания начал осторожно продавать себя в обмен на защиту.

Уголовники в лагере опекали его, не так пользуясь интимными предложениями Рохли, как заставляя стирать портянки, чесать пятки, делать массаж, развлекать сказками или песенками, даже брить — блатные всегда держали в тайниках безопасную бритву. За это Ленька мог подъедаться возле неофициальных хозяев лагеря. Питаясь объедками, он выглядел довольно откормленным по сравнению с большинством заключенных. Красным пухлым щечкам Рохли никто не завидовал. Когда его встречали, отворачивались или старались обойти. Сам же «петушок» не слишком страдал, искренне считая, что пристроился весьма хорошо, а кто косо поглядывает — завидует. Еще и жаловался: сидеть осталось меньше года, когда выпустят, война наверняка еще не закончится и на воле вряд ли будет так хорошо, как в лагере. Послушав это, Игорь только пожал плечами — в который раз убедился, что этот прислужник убогий своей судьбы точно заслуживает, так что выбросил его из головы.

Поэтому очень удивился, когда Рохля тайком окликнул его из-за угла барака.

Говорить с ним, даже приближаться к нему Вовку не хотелось. Более того, именно теперь слишком пухленькие для заключенного губки были слегка подкрашены: кто, где и как раздобыл этому типчику настоящую губную помаду, Игорь не знал и знать не хотел. Собирался послать «племянничка», и, очевидно, Ленька это почувствовал — скривил губы, протянул жалобно:

— Дядя, спасайте меня. Пожалуйста, спасите. Я не хочу с ними.

Рядом никто не ошивался. Видно, Рохля терпеливо подстерегал именно его. Так что, понимая, как Игорь отнесется к нему, все равно решил о чем-то попросить. А Ленька наверняка влип если не в серьезную беду, то в неприятное приключение. Потому что, с одной стороны, его не трогала администрация, с другой — так-сяк опекали блатные. Так что нужды великой парень не имел. Если зовет именно Вовка, а не кого-то из уголовников, точно случилось такое, с чем нельзя идти к покровителям.

Снова зыркнув по сторонам, чтобы лишний раз убедиться, что до их сумеречного разговора никому нет дела, Игорь, все еще побеждая отвращение, подступил к Леньке так близко, как мог себе позволить, засунул руки глубоко в карманы лагерного бушлата, цыкнул сквозь зубы:

— Тебе чего от меня надо? Куда ты не хочешь?

— Заступитесь, — прокудахтал Рохля.

Даже сам попробовал подойти. Но, натолкнувшись на взгляд Игоря, остался там, где стоял. Только еще больше втянул голову в плечи, заскулил снова:

— Вы у них в авторитете. Я же вижу, знаю…

— У кого я в авторитете? Ты можешь по-человечески, не блеять?

— Дядя Балабан вас, дядя Офицер, уважает. Другие тоже. Ну, кто возле него.

— Это не означает, что я в авторитете у блатарей, — отрубил Вовк.

— Но вас послушают. — Рохля уже едва сдерживал слезы. — Скажите им, чтобы не брали меня с собой. Мне на волю скоро, не хочу я… боюсь…

Терпение Игоря начало иссякать.

— Слушай, тетя. Или ты кончаешь ныть и внятно даешь расклад, или я пошел. Мне с такими, как ты, базары тереть не в жилу. Так лучше понимаешь?

Ленька совсем по-детски шмыгнул носом. Хлюпнуло, и Вовка в который раз передернуло от отвращения. Хоть в окопах, на передовой, да и в неволе, доводилось видеть и слышать еще и не такое дерьмо.

— Ага. Только я сказать боюсь. Думать об этом тоже страшно, дядя…

— Коли так — бывай. Бойся дальше.

Игорь решительно крутнулся на каблуке старого, подбитого снизу для крепости самодельными подковами кирзака.

— Они меня съедят, — выдохнул Рохля. Тут же пискнул: — Мама. — И после короткой паузы: — Мамочка.

Вовк резко обернулся. Такой неприкрытый страх не всегда видел на фронте. А лица заключенных-доходяг выражали всякое, но испуг Лени выглядел не иначе как предсмертным.

— Какого хрена ты мелешь?

— Правда-правда, дядя Офицер. — Видно, выдавив из себя нужные слова вместе со страхом, Ленька затарахтел с придыханием: — Они пойдут на побег. Дядя Балабан и дядя Коля Голуб. Вы не знаете, никто тут не знает. Дядя Балабан очень болен, ему недолго осталось. Говорит, не хочет на зоне помирать. Не так должны умирать настоящие воры. Ему тут чалиться еще два года. Закопают, говорит, как собаку, — и нет Балабана. А на воле нужно разные дела уладить. Потом уже умирать. Так он захотел.

Вовк наморщил лоб, пытаясь переварить услышанное. Что же, старого злодея он знал недолго. Но пообщаться за это время довелось немало. Можно, даже нужно верить таким, как Рохля. Или верить, но не до конца. Делить сказанное пополам, если не на четыре части. Однако все услышанное соответствовало образу мыслей Прохора Савельевича Чуракина по кличке Балабан. Хотя Ленька говорил своим противным голосом, за сказанным явно слышались знакомые балабановские интонации и понятия.

Ты гляди, больной. А так и не заметно. Держится огурцом, внешне даст фору младшим. Так, во всяком случае, казалось Игорю. Ан вишь, и тут не слава богу. Хочет умереть на воле, сделав большой глоток. Если выйдет, попадет Балабан в легенду или даже песню. Начнут вспоминать несломленного старого авторитета-законника следующие поколения. Еще, глядишь, каменную глыбу обтешут и на могилку поставят. Точно не врет Рохля. В подобных поступках весь Балабан. Но раз говорит правду, то…

— При чем тут ты? И почему ты решил, что тебя кто-то хочет съесть?

— Дядя Голуб велел мне идти с ними. Третьим.

— Ну и что? А Голуб в этой истории каким боком?

— Он короткую палочку вытащил. Тащили десятеро. Один только с Балабаном может идти, другие побег прикрывают.

— Повезло Голубу.

— Кто знает, кто знает, дядя Офицер… Они же… мы же можем далеко не убежать. Тут хипеж начнется. Кум не овечка, на раз просчитает, что про планы Балабана блатные знали. Затаскает, может даже расстрелять за соучастие. С него станется, это такой зверь, такой зверь…

— Какой уж есть. Ладно, ты так и не объяснил мне: сам каким боком? Жребий тянул, вместе со взрослыми?

Рохля в который раз хлюпнул носом.

— Я кабанчик.

— Кто?

— Краем уха слышал… Случайно… Сперва обрадовался, когда с собой позвали. Потом… Им прятаться придется, долго, так думаю. Харчей не напасешься. Вот для чего меня берут. Кабанчик это называется, я знаю. Дядя Голуб как-то похвастался — один товарищ его еще до войны, когда ноги сделал из Магадана, точно так с кабанчиком рванул. Ходили потом слухи… не очень хорошие… Нашли товарища, с ягодиц и ляжек целые куски мяса… того…

Даже бывавший в переделках Вовк после такого едва сдержал тошноту. В горле запершило — подступила желчь. И пришло четкое понимание: как бы дико это ни звучало, откормленный лагерный служака говорил сейчас чистейшую правду. Потому что имеет все основания опасаться за свою никчемную жизнь.

— Откажись, — сказал Игорь, проглотив комок в горле.

— Не могу. Тогда они меня на месте на пику посадят.

— Для чего?

— Потому что я в курсах… Блатные не выдадут друг друга. А я у них чужой, когда про такое идет речь. Другого кабанчика найдут, только тот знать своей судьбы не будет. Я же случайно услышал, правда случайно.

— Не скули. Похоже, тебе хоть как амба.

— Ничего не похоже, дядя Офицер. Точно — амба.

Ленька тяжело дышал. Игорю показалось — он слышит, как бьется сердце парня. А еще понял: отвратительный он, этот Рохля, но чего-то неохота, чтобы старый и молодой уголовники полакомились им, пересиживая погоню в тайге.

— От меня чего хочешь?

— Поговорите с дядей Балабаном. Он вас послушает. Я так думаю. За меня тут никто не заступится. Капризничать начну — зарежут просто так. С ними пойду — зарежут, как свинью. Поймают нас с собаками — застрелят, потому что беглецы. Они же со мной таскаться при таком раскладе не будут. Бросят, и если овчарки не порвут или автоматчики не дострелят, в БУРе ребра переломают. Растопчут сапогами, не выживу я, не проживу долго. Никому не нужен, хоть вешайся. На колени могу встать, дядя Офицер, ноги вам целовать буду.

Рохля таки дернулся, собираясь упасть перед Игорем на колени. Вовка передернуло.

— Стой где стоишь, — цыкнул на Леньку.

— Буду стоять. Стану, где скажете, дяденька Офицер.

— Молодца. Теперь слушай. Когда они собрались бежать?

— Еще скажут. Но до конца недели планируют сделать ноги. Сегодня вторник.

— Знаю. — Игорь сам себе удивлялся, как удается не потерять счет дням, неделям и числам. — Будет так. Больше никому не ляпни. Ничего не обещаю, потому что сам теперь буду рисковать. Но придумаю что-то.

Вовку совсем не хотелось, чтобы один человек съел другого. Такого он не мог себе представить даже в страшном сне. Хотя и ходили слухи больше десяти лет назад по Киеву — мол, по селам голод из-за неурожая, так что до людоедства доходит… Верить не хотелось ни тогда, ни сейчас.

— Спасибо, дядя Офицер.

— Рано еще. Сгинь, кыш отсюда. Молча сиди. Разберемся.

Ленька кивнул и исчез, будто и не было ни его, ни этого странного, неожиданного и жуткого разговора. Только они поговорили, и Вовк начал всерьез опасаться, что Балабан может что-то заподозрить: ведь после услышанного общаться со старым вором так, как раньше, Игорь уже не сможет. А тот почувствует, непременно почувствует, старый хитрец.

Обошлось. Видно, этим вечером блатным было весело и без компании Игоря. До утра никакого плана он так и не придумал.

А утром, сразу после проверки, майор Божич снова вызвал к себе.

Напрягся Вовк: вдруг пронюхал начальник оперативной части об их вчерашнем разговоре с лагерным отщепенцем и хочет узнать, о чем с ним вообще можно говорить. К худшему готовился, но плохое предвидел.

Не ошибся.

5

— Не знаю, для чего я это сделал и для кого.

Начальник оперативной части обращался, казалось, сам к себе. Будто искал оправдания мужественному или, наоборот, позорному поступку. Игорь не понимал, что майор имеет в виду, и не торопил события. Раз вызвал — потянет, но скажет. Войдя в кабинет Божича, молча сел напротив, сложил руки перед собой и терпеливо ждал, пока тот перейдет к сути дела. Кум же, со своей стороны, не слишком торопился. Послюнил цигарку, закурил, пустил дым, выдохнул разом привычное свое:

— Вкусно.

Потом зыркнул на Вовка, поинтересовался, будто только что об этом вспомнил:

— Слушай, Офицер, ты, наверное, тоже курить хочешь. Или нет?

— Не откажусь, — сдержанно ответил Игорь.

Понимал — майор в курсе тяги каждого узника к курению. А переспрашивает, потому что хочет услышать, как просят. Сейчас не следует вести себя так, чтобы желание сделать хотя бы одну затяжку вырвалось наружу. Стало таким позорно явным, в который раз подчеркивая униженное и подавленное состояние обитателей лагеря. Однако не удержался, повторил:

— Можно. Это ж как конфета.

— А почему не удивляешься, что я тебя Офицером назвал?

— Потому что я — офицер. Пусть бывший… Но бывших офицеров не бывает. Профессоров бывших тоже.

— У меня в хозяйстве всякой твари по паре, — хмыкнул Божич. — Вчера он профессор. Сегодня — сучья рубит, аж лес шумит. Были такие, кто мне свои профессорские регалии предъявлял. Ну не так чтобы сильно предъявлял, не очень-то и предъявишь мне. Но говорили: я, значится, физик, изучал механику, давайте сделаем механический прибор, улучшим условия труда.

— Какой прибор?

— Думаешь, я кого-то слушал? Сачки, думали профилонить. Задурить мне голову своими университетскими образованиями. А мы, знаешь, университетов не кончали, вот так. Норму не выполнил — пайку не получил. Еще раз не выполнил — БУР, там для филонов самое место. Кто не сдох с перепугу, так топор с пилой освоил — куда там нашим мужикам. У нас же, вишь, трудовой лагерь. Перевоспитываются, мать их. Когда-то же выпустят, смогут нормальную работу найти. Это если про бывших профессоров. — Майор сделал вторую затяжку, посмотрел на кончик цигарки. — Я тут опером поставлен. Старшим. Думаешь, не знаю, как тебя блатные прозвали? Кликуху в лагерь запустили, ты сам разве внимания не обратил? Теперь ты у нас Офицер навсегда.

Ну, это все болтовня.

Божич милостиво подвинул к Игорю через стол белый прямоугольник тонкой бумаги и кисет:

— Валяй, угощайся. Потому что ты молодец, Вовк. Настоящий волк, не ошибся я в тебе.

— Вы о чем, гражданин майор?

— Блатные тебя признали. Сам Балабан. Так себя не каждый поставит, далеко не всякий.

Почувствовав приближение ловушки, Игорь снова решил ничего не говорить, очень вовремя углубившись в процесс скручивания цигарки. Божич внимательно следил за ним, когда Вовк закончил — протянул ему свой бычок. Аккуратно взяв окурок двумя пальцами, Игорь затянулся и закашлялся: табак оказался не только ароматным, но и чертовски крепким. Не то чтобы Игорю не доводилось курить такой ядреный. Он вообще давно не курил с удовольствием, перебиваясь чем бог пошлет и даже временами опускаясь до откровенного шакальства.

— Что, вкусно? — Майор спросил так, будто кашель заключенного обеспокоил его всерьез.

— Ага, — ответил Игорь, справившись с кашлем. — Спасибо, гражданин майор.

— Это я тебя, можно сказать, благодарю за то, что затесался к блатным. Свои люди в этом кодле мне ох как нужны. Был один такой, Жора Теплый. Слышал?

Вовк кивнул.

— И что ты о нем знаешь?

— Вызвался на фронт, когда вызывали. Законы их нарушил.

Про побег Теплого с передовой Вовк на всякий случай решил промолчать, хотя если спросят — конечно, скажет. Арестантская жизнь научила как можно меньше говорить, не важно с кем.

— А тебе никто не говорил, что Жора Теплый мне точно такую расписку нарисовал, как ты сейчас напишешь?

— Теплый? Работал…

— Ага, — кивнул Божич. — У них это называется ссучиться. Слышал, наверное? Да слышал, слышал. Этот сучий сын боялся, что его расколют. Было чего бояться, возникла там одна скользкая ситуация… Словом, блатные, дружки твои, на него вот-вот могли подумать. Потому и сдрыснул наш Жора Теплый на войну добровольцем, кровью смывать вину. А, хер бы с ним, это дело наживное. Теперь рядом с Балабаном ты у меня будешь, надежный человек. Уникальный, можно сказать. Не из блатных, законами не повязан, а они тебе доверяют, подпускают к себе. Станешь моими личными ушами и глазами, Вовк. Дело ж благородное. Не дадим преступникам заводить в лагере свои порядки. Считай, тут твоя линия фронта. Или что ты в тылу врага. Ходил в разведку?

— Доводилось.

— Значит, сам черт тебе не брат! Ну а за это получай подарок, Офицер.

Пальцы Божича расстегнули пуговицу на нагрудном кармане кителя, вытащили оттуда сложенный вчетверо листочек, вырванный из тетради в косую линейку. Поиграв немного, майор щелчком послал его через стол к Игорю.

— Обещанное.

Одновременно не желая верить и не пытаясь понять, Вовк пристроил почти выкуренную цигарку на донышко кованной пепельницы, тоже явно сделанной руками лагерного умельца. Потом осторожно, будто брал не листочек, а изделие из тонкого фарфора, поднес к лицу, развернул.

Корявые, неаккуратно написанные буквы.

Адрес. Почтовый адрес. Украинская Советская Социалистическая республика, Каменец-Подольская область, поселок Сатанов, улица… дом… номер…

Сомов?

Точнее…

— Сомова Лариса Васильевна?

— Жена Сомова Виктора Аркадьевича. Того самого, друга твоего ненаглядного. Законная жена, между прочим, потому и справки легко навелись. Почему-то, Вовк, я решил тебе доверять. Пусть это будет моим подарком, ну, адрес. Письма, как договаривались, будешь писать тут. Только теперь не знаю. Ох, не думаю, что мимо товарища Сомова Виктора Аркадьевича эти письма проскочат. Ответа не дождешься, это я тебе уже гарантирую. А сам будешь писать для забавы, дрочиться… Работник НКВД имеет все полномочия дать указания тамошней почте, чтобы твою писанину несли сразу ему. Или никому не несли, уничтожали на месте. Или отсылали назад. Слышал, есть такая пометочка — «адресат выбыл»?

— Как это. Как она там. Как Лариса там оказалась, в этом Сатанове?

— Слушай, Офицер, я тебе не загс и не книга регистраций! — Божич развел руками. — Когда твоя баба с Сомовым совокупилась, почему, для чего — не моя печаль. Сам в письме спросишь. Ответит — хорошо. А про самого товарища Сомова мыслю очень просто: куда приказали родные органы государственной безопасности — туда и поехал служить родине и лично товарищу Сталину. Ну, доволен?

— Нет.

— Да я думаю! От меня тоже когда-то баба ушла, с подполковником авиации. Где-то в Генштабе сейчас. Летчик, не баба моя. Мы с тобой, Вовк, где-то даже товарищи по несчастью. А может, счастье нам подвалило, хрен его знает. Вишь, когда поганая бабская натура проявилась. Не горюй, Офицер. Нашли мы тут с тобой друг друга. Разве не так?

— Так.

— Письмо свое потом напишешь. А сейчас расписку мне придумай, для отчетности. Вот, держи.

Божич выложил из тонкой картонной папки чистый лист, подсунул Игорю, рядом положил химический карандаш. Вовк бесстрастно смотрел на бумагу. Майор тем временем вынул из ящика чернильницу-непроливайку, ручку с пижонским как для начальника лагерной оперчасти пером. Качнул чернильницу, макнул кончик пера, вывел на папке печатными буквами: «Заяц». Увидев, что взгляд Игоря невольно следит за ним, заговорщицки подмигнул:

— Это ты — Заяц. Под таким погонялом будешь писать рапорты.

— Доносы, — вырвалось у Игоря.

— Докладные, — поучительно поправил Божич. — Рапорты, сводки, как тебе нравится больше. Агент Заяц, он же — Вовк Игорь… как тебя там… Он же Офицер. Годится?

— Пойдет.

— Тогда не тяни, пиши расписку. Или ты, может, передумал?

Игорь снова развернул подарок майора, еще раз прочитал адрес.

Запомнил, словно строевой устав. Словно военную присягу.

— Договорились. Заяц — значит Заяц. У вас с чувством юмора все в порядке, гражданин майор.

— Есть немного. — Комплимент Божичу явно понравился. — Только ты того, без панибратства. Субординация, у меня все строго. Пиши, разборчиво пиши. Наделаем мы тут с тобой делов, ох накрутим.

«Накрутишь», — подумал Вовк.

Без меня.

И быстро и уверенно написал расписку, согласившись стать лагерным информатором начальника оперативной части.

6

Мужики-лесорубы зыркали косо.

Такое отношение к себе Вовк заметил вскоре после того, как завязались его странные отношения с блатными. Природу этих отношений Игорь сам не мог понять и определить. Так что не видел ничего странного в том, что преимущественное большинство товарищей по несчастью решило держаться от него подальше.

Настороженного отношения «политических» Вовк не чувствовал. Собственная история превращения во врага народа все-таки несколько подчистила его мнение об осужденных по пятьдесят восьмой статье. Раньше юноша, выросший в музыкальной семье, невольно перенял манеру родителей. А папа с мамой с определенного момента перестали обсуждать партийные чистки в стране, даже не читали газет, хотя старательно, год за годом, продолжали подписываться на «Правду». Просто складывали газеты в стопку, чтобы потом аккуратно заносить эти стопки в публичные библиотеки. Более того, отец как-то выступил с призывом не выбрасывать советские газеты, а передавать их в читальни. Потому что выкинуть газету с портретами партийных руководителей означает неуважение к ним и в значительной мере провоцирует.

После этого Вовк-старший стал героем газетной заметки. Его фотографию растиражировала ведущая центральная и республиканская пресса, и таким образом семья Вовк получила что-то наподобие индульгенции от власти. Так, к ним многие из старых знакомых перестали ходить в гости, круг общения значительно сузился, но, как позднее понял Игорь, каток НКВД семью не зацепил. Возможно, это был очень тонкий, хитрый, хорошо продуманный трюк его родителей. Но могло быть и так, что мама с отцом посоветовались и решили: их интересует только музыка, до политики и чего-то похожего им принципиально нет дела. Ведь их позиция, какой бы она ни оказалась, ничего по сути не изменит вокруг.

Теперь же Игорь понемногу стал позволять себе крамольные предположения: что, если не все, а какая-то часть осужденных врагов народа такие же враги, как и он сам?

Нет-нет, тут же поправлял он себя. У советской власти множество настоящих ненавистников. Они продаются капиталистам и империалистам и занимаются подпольной работой. Однако нет гарантий, что не найдется кто-то наподобие Сомова, кому совесть вместе со служебным положением позволят ради собственных интересов, личных или шкурных, оболгать невинного человека.

Тем не менее Вовк пока не считал такие мысли прозрением, пусть частичным. Просто, исходя из своего опыта, делал поправку на общую ситуацию. Так что все равно не спешил сближаться с заключенными, которые сидели по одной с ним статье. Дальше подражал поведению родителей — ныне покойных: зимой сорок второго они умерли в оккупированном Киеве от тифа, почти одновременно. С немецкой властью сотрудничать не очень хотели. А свои не поддержали семью Вовк, припомнив их демонстративный нейтралитет к действиям власти в годы репрессий. Об этом Игорь узнал, когда из Киева уже выбили немцев: написал письмо с фронта на старый адрес, ответ получил от соседки, сухой и сдержанный. Закончила она вежливой просьбой не посылать больше писем на этот адрес. Вот такие дела…

Как бы там ни было, но все категории заключенных в лагере старались держаться подальше от политических. Те, кто именовал себя мужиками, тоже сторонились Игоря, мотая свои сроки с молчаливой терпеливой покорностью и дисциплинированно ходя на работы. Фронтовику, который спутался с уголовниками, не доверяли. Именно потому Вовку не осталось другого круга общения, кроме блатных королей лагеря.

Но в свете последних событий такой расклад стал Игорю крайне выгоден.

Потому что его контакты с ворами ни у кого из посторонних подозрений не вызывали. В том числе — среди лагерной администрации и охраны. Наоборот, отношения с Прошей Балабаном для них были желанными, майор Божич их поощрял. Так что теперь Игоря вполне устраивало, чтобы кум и далее считал его своим агентом.

Это никому не даст повода допустить, что Игорь Вовк вынашивает реальный план побега.

Сейчас, сидя рядом с блатными возле костра во время объявленного бугром[5] перерыва, он в последний раз прокручивал в мыслях недавние события и взвешивал свои шансы.

В тот же вечер, после разговора с начальником оперчасти, Вовк подстерег возле сортира Голуба. Позвал тихоньким свистом. А когда тот подошел — навалился, затащил подальше от любопытных глаз, в тыл уборных, припер к деревянной стене, прошипел:

— Значит, без меня когти рвете? Я думал, мы друзья, Голуб.

Маневр удался. Блатной сперва на самом деле, всерьез испугался, потому что понял, о чем речь. Что-то пробормотал, будто оправдываясь, но достаточно быстро опомнился, агрессивно рыкнул в ответ:

— Ты страх потерял? На кого тянешь, парашник! Забыл свое место?

— Забыл, — в тон ему ответил Игорь. — И не ты мне о нем напомнишь, падла щербатая. Веди к Балабану, с ним говорить буду. Без меня у вас ничего не выйдет, братишки.

Другого выхода Голубу не оставалось. На их перемещения по лагерю и в бараке никто, как и до сих пор, не обращал внимания. С некоторых пор Вовк вообще перестал ловить на себе пытливые взгляды.

Старый вор удивился информированности Игоря. Но, кажется, совсем не рассердился и не насторожился. Спросил лишь:

— Кто стукнул? Кому язык отрезать?

— Из вас плохие конспираторы. Это только мужики, политики и разве что опущенные на вас стараются не смотреть. Никто никого не трогает, и это уже хорошо. Я же с фронта, забыл? За два с половиной года внимание знаешь как заострилось? Как это кумовы стукачи вас не расшифровали… А они есть, верите?

— Наседки мусорские есть в каждой хате[6], — согласился Балабан. — Они рано или поздно свое получают. Может, вдруг знаешь кто?

— Не знаю.

— Чего тебя кум дергал?

К такому Игорь был готов.

— Странная история. Я тут у него, как он говорит, на хозяйстве первый, кто с передовой. Туда-сюда, слово за слово… Рассказал ему про суку, из-за которой тут оказался. Не знаю, кто меня дернул, на что рассчитывал. Сдуру, наверное, попросил найти адрес моих, жены и сына. Писать чтобы. Не думал, что Божич окажется таким добрым.

— Есть адрес, выходит?

— Ага. Жена моя со мной заочно развелась. Теперь улеглась с легавым, который меня сюда упек.

Брови старого вора дернулись вверх.

— Ты гляди, какой коленкор! А я всегда говорил — недаром нам, бродягам, ворам-законникам, запрещено иметь семьи. Так бы наши бабы крутили с мусорами, пока мы тут. Ну, и что думаешь делать?

— Потому и пришел к вам, Балабан. Честно? Я ж ничего такого, предчувствия разве что, подозрения. Прижал Голуба, взял на понт. Не наказывайте его за это, лучше берите меня с собой. Третьим. А Рохлю этого, сладенького, оставляйте. Без него скорее рванем. Петушок нас только свяжет.

Балабан нахмурился. Пошарил цепким взглядом по полутемному бараку, нащупал Леньку возле печки в углу. Тот сидел, втянув голову в плечи, но, наверное, почувствовал что-то — боязливо зыркнул в их сторону, тут же повернул голову обратно.

— Ясно, — протянул он, хрустнув при этом пальцами. — Ты понимаешь, Офицер, куда лезешь? Пальцем пошевелю — тебя на перо посадят. Хрюкнуть не успеешь. Веришь или нет?

— Верю. — Игорь говорил чистую правду. — Только для чего? Смысл какой? Чтобы не брать меня третьим, вместо жирной лагерной курвы?

— Ты чужой, — отрезал Балабан. — Хоть с тобой люди тут вась-вась, но в таких делах ты не наш.

— Рохля с крашеными губами — сильно ваш?

Кадык Балабана дернулся на морщинистой шее.

— Поговори еще у меня.

— Для чего ж я и пришел к вам, Балабан. — Терять в самом деле было нечего, Игорь пер напролом. — Какая разница, кто и когда меня подрежет? Кум уже вербовал. Это такой обмен: он мне сделал, вишь, добро. Рассказал про измену жены. А я ему за это должен писать разные расписки. Так ясно или еще нет?

Брови старого вора снова дернулись вверх.

— Ты согласился?

— Откажусь — начнется у меня веселая жизнь. Между прочим, Божич намекнул, и достаточно прозрачно: если не подпишусь, он хоть как пустит слух, что я стукач. Вы же меня за это в сортире утопите, разве не так?

— Утопим, — с серьезным видом подтвердил Балабан. — Живым засунем в дерьмо. Наглотаешься за свои грехи.

— Значит, у меня хоть как выхода нет. И жить мне недолго, такой капкан. Вот для чего майор постарался. Потому выход один: бежать с вами. Застрелят — так хоть не дерьмом захлебнусь. Поймают — до смерти не забьют, срок накинут за побег. Но хоть стукачом не стану наверняка. Загнали, видите.

Старый вор поскреб подбородок.

— Что куму сказал?

— Пока ничего. Взял время на раздумья.

— Мудро. — Балабан хрустнул пальцами. — Под пером ты сейчас ходишь, Офицер, потому что знаешь про побег. Свидетель ты, не нужен никому. На что надеялся, когда шел на этот разговор, — черт тебя знает…

Почувствовав — старик слушает ответы, Вовк тем не менее решил: разумнее отмолчаться. Балабан же, склонив голову набок, глянул на собеседника как-то совсем незнакомо.

— Но правильно все сделал. Молодец. Сам пришел. После того взять тебя на побег — это законно, по нашим понятиям. Правильно, гори он огнем, Рохля. Только лишним будет. А тут, в зоне, ему хорошо. Никто не обижает. Четвертый не нужен, Офицер. Одно скажу: повяжемся все вместе. Придется тебе быть с нами после того до конца. Готов? Я за тебя поручусь. Слово Балабана еще весит где нужно.

Конечно, Игорь был готов. У него в который раз не оставалось выхода.

Иначе не вырваться отсюда.

Не добраться рано или поздно до Сомова.

Не перегрызть его поганое горло — а вцепиться в него Вовку почему-то хотелось больше всего, собрался рвать врага зубами, даже если другое оружие будет.

После того Проша Балабан коротко изложил новому сообщнику план побега.

А через три дня они уже сидели возле костра в тайге на лесосеке, ожидая сигнала. Потому и смотрели косо мужики-лесорубы: после команды передохнуть Игорь, с силой загнав топор в поваленный ствол, не спеша двинулся к костру блатных.

7

Звенели комары.

В эту пору, на исходе короткого лета, под Соликамском их осталась еще тьма. Казалось, чувствуя приход скорых холодов, настоящие хозяева тайги жировали напоследок, залезая людям в носы, уши, атакуя глаза, залетая временами в открытые рты. Дым от кострищ не всегда спасал, так что чуть ли не единым выходом для блатных оказался Ленька Рохля — сделав разлапистый веер из лиственных веток, старательно отгонял комариные стаи от «дядей».

Закон не позволял блатным работать. Но на лесосеку они выбирались полным составом, группировались отдельно, жгли костер, курили и иногда травили байки с конвойными. Сейчас же происходило то же самое, не было в их поведении ничего странного и нового.

На усыпленную бдительность был первый расчет.

Говоря тогда со старым злодеем, Игорь нарочно умолчал о его болезни. Теперь, глядя, как решительно, несмотря на свой возраст и состояние, настроен Балабан, окончательно понял: попытка бегства для него — последний отчаянный рывок. Если бы не болезнь, старик бы вполне комфортно чувствовал себя в лагерных условиях. Из разговоров Вовк узнал: впервые тот сел еще до революции, выпустили по амнистии весной 1917 года, гулял на воле аж до нэпа[7], потом стал проводить за решеткой значительно больше времени, чем на воле. Статус законника позволял не слишком переживать об этом. Но все-таки свобода и дальше манила. Теперь риск умереть на койке в лагерной больнице стал очевидным. И Балабан отважился пойти в свой последний бой.

Слишком уважал себя, чтобы позволить болезни сожрать его тут, за колючей проволокой.

Глотнуть воли и умереть. Что ж, решил Игорь, пусть это принцип вора, но не худший.

Беглецы не сговаривались напоследок. Все уже проговорено наперед. Оставалось ждать, пока начнется, — и это началось. Правда, совсем не так, как представлял себе Вовк.

Ленька-Рохля, успокоившись после разговора Игоря с Балабаном, отгонял комаров от скучающих блатных. Вдруг Игорь перехватил знак — Голуб кому-то едва заметно кивнул. Один из воров тут же шагнул ближе к разложенному между двух стволов костру, подхватив по дороге ветку с листьями, по всему видно — заготовленную загодя. Швырнул, накрывая огонь, и заклубился густой белый дым.

— Какого хера! — послышалось возмущенное. — Делать нечего?

Сразу несколько человек вокруг закашлялись. Конвойные с матом отступили немного дальше. Вовк, почувствовав — сейчас должно что-то произойти, напрягся. Действительность, однако, превзошла ожидания.

Кто-то из блатных будто ненароком зашел Рохле за спину.

Толчок — и Ленька исчез в густом дымном облаке.

Очень короткое время, всего лишь несколько секунд, его никто не мог видеть. Когда появился снова, не вышел — выпал. Его ловко подхватили под руки, усадили на землю, оперли о ближайший ствол. Выровняли ноги, подпирая и придавая туловищу стойкость: уморился парень комаров гонять, присел на короткое время передохнуть.

Но Рохля не отдыхал.

Он был мертв.

Из левого уголка тянулась тонкая красная струйка.

Игорь содрогнулся, дернулся, повернулся всем корпусом к Балабану. Тот встретил его холодным злым взглядом, а правый бок легонько ужалило острие заточенной пики — ее сжимала правая рука Голуба.

— Не рыпайся, — процедил он.

А Балабан добавил громким шепотом:

— Списали. Никому этот петушок уже не нужен. Знал слишком много, нельзя тут оставлять. Разве нет?

— Не договаривались, — выдавил из себя Игорь. — Мы так не договаривались.

— Мы, Офицер, вообще с тобой никак не договаривались. Или сейчас с нами, или рядом с Рохлей, как двое голубков. Ну?

Вовк закусил нижнюю губу, понимая: это он на самом деле убил Леньку. Не сам, не прямо, но он. Конечно, парня приговорили раньше. Но кто знает, вдруг пожил бы. Ну как счастье ему бы улыбнулось, неисповедимы пути Господни…

— Гну, — не сказал — сплюнул. — Давайте, раз начали.

Острие перестало кусаться.

Еще через миг грубый голос гаркнул:

— Слышь, Валет, вот на хрена было такое делать — дым пускать кругом!

— Рот закрой! Я дрова подкинул! — послышалось в ответ.

— Ты огонь погасил! Дышать из-за тебя нечем! Совсем, сука, оборзел!

— Ты кого сучишь, баран? Ты на кого тянешь, пидор гнойный?

— Что ты сказал? Повтори — что ты сказал? Ты кому это сказал?

Ссора в кодле вспыхнула быстрее, чем сухие дрова. Тут же, без лишних переходов, переросла в стычку. Мигом вылилась в жестокую кровавую драку — из тех, что частенько возникают в бараках между блатными и разными группами уголовников. Тоже ничего удивительного, явление привычное. Так что никто из заключенных-работяг не встревал, зрелище наблюдателей не оживило.

Расчет был на это.

А еще — на то, что охранники не сразу начнут разнимать драку. Им, в отличие от усталых доходяг, обычно интересно, чем она может закончиться, кто возьмет верх. Временами вертухаи даже устраивали тотализатор, ставя цигарки, галеты и спирт на своих фаворитов.

Так случилось и теперь.

На тех, кто держался в стороне от задымленного места, где была куча-мала, внимания никто не обращал.

— Айда, — прошептал Голуб прямо в ухо Вовку, и тихо, неслышно, будто легши на невидимую воздушную волну, скользнул в сторону и исчез за ближайшим деревом.

За ним, кинув на поляну прощальный взгляд, подхватился старый Балабан. Пошел на удивление ловко, согнувшись, будто бодался с тайгой, таранил желанную волю.

Игорь пошел, мысленно посчитав до десяти.

Беглеца охватили какие-то удивительные, неизведанные чувства.

Еще минуту назад Игорь Вовк хоть и смирился с судьбой, однако продолжал считать себя жертвой несправедливости. Услышав про брак Ларисы с Сомовым, вспомнил про графа Монте-Кристо. Вот оно, коварное злоупотребление служебным положением: склепал дело против старого недруга, чтобы завладеть его любимой женщиной. Чем не Фернан Мондего, граф де Морсер, который после клеветы на Эдмона Дантеса женился на его невесте, красавице Мерседес? Понимая это, Игорь до последнего надеялся: рано или поздно добро победит зло, советская власть наведет порядок, вмешается товарищ Сталин, увидев злоупотребления в рядах НКВД, — и в лагерь на место Вовка сядет Виктор Сомов.

Решение бежать выстрелило неожиданно, спонтанно. Сложив мозаику, Вовк подытожил: шансы на успех у него есть, и они достаточно неплохие. Примкнув к злодеям, будет иметь во временных сообщниках людей, которые прекрасно разбираются в подпольной жизни, умеют скрываться, менять имена, документы, внешность и города. Только вот бегство перечеркнет все вполне справедливые и достижимые мечты об оправдании и реабилитации. Пойдя за уголовниками в тайгу, Игорь оказывался вне закона независимо от того, оправдают его в дальнейшем или нет. Теперь его можно и даже нужно застрелить при попытке к бегству, инструкция этого требует. Когда его объявят в розыск, всякий, кто узнает беглеца и не выдаст, автоматически сам станет преступником, попадет под суд и пойдет по этапу в лагеря. Значит, придется привыкать к новой жизни, и Вовк еще до конца не был уверен, выдержит ли, не сломается и не сорвется ли.

Осознав опасность и отсутствие перспектив нормальной жизни до конца, Игорь все равно бежал, не выпуская из виду сгорбленную спину Проши Балабана. Последние панические страхи перед будущим с каждым широким прыжком все больше сменял пьянящий азарт: он на свободе, он на воле, пусть недолго, но его не охраняют автоматчики. Движения становились все более уверенными, и вот Вовк уже догнал на удивление прыткого старика, поравнялся с ним.

Балабан дышал прерывисто. Видно, попытка найти в себе вторую молодость давалась нелегко. Но вор упрямо бежал, глядя не перед собой, а под ноги, чтобы не споткнуться о поваленные сухие стволы или коряги. Голуб двигался в авангарде, и Вовк знал: тот еще раньше умудрился раздобыть план местности, нарисованный почти точно — погрешность в пределах допустимого. Сейчас он вел небольшую группку беглецов напрямик через тайгу, собираясь добраться до берега реки.

Форсировать ее вброд вряд ли выйдет так сразу. Но план предусматривал, что беглецы зайдут в воду и будут двигаться несколько километров вниз по течению, сбивая со следа погоню — собак натравят непременно. Потом понадобятся силы для рывка, чтобы забраться глубже в тайгу и пересидеть.

Местность, которая раскинулась тут, рядом со средним течением, страшная, дикая, губительная. Глухая Вильва — речка опасная. На участке, вдоль которого развернулась сеть лагерей, там, где течение средней силы, по обоим берегам не встретишь человеческого жилья. Только болота и комариные тучи. Но если неспешно спускаться дальше, вниз по течению, уже есть надежда встретить людей.

Идея сплавляться принадлежала Вовку. Для этого блатным удалось раздобыть моток крепкой проволоки. Не очень большой. Но достаточный для того, чтобы крепко связать между собой несколько бревен. Пока не ударили морозы, плыть по течению вполне реально по ночам. По приблизительным подсчетам до первого человеческого жилья беглецы смогут добраться за двое-трое суток после того, как начнут сплав. Погоня уляжется тоже через несколько дней — если собаки не возьмут след, а заключенные найдут в себе силы переждать все это время в таежной чаще.

Собственно, на этот случай, как понял Игорь, старый вор «готовил» несчастного Леньку Рохлю. Не выдавая свою осведомленность в отвратительных подробностях плана бегства, Вовк перехватил инициативу: предложил вариант спуска по течению вниз. Это довольно простое решение в значительной мере могло снять важную проблему еды. На первых порах беглецы попробуют перебиться сухарями, которые собирали воры и смогли незаметно принести на лесосеку. Сухой хлеб сложили в самодельную сумочку. Голуб прихватил ее, когда пошел первым. К тому же осень в тайге открывала перед мужчинами много возможностей, даря грибы и ягоды. Кроме небольшого запаса сухарей, им посчастливилось раздобыть спички и вооружиться самодельными ножами и пиками: на побег пахана слаженно работали все уголовники, связанные круговой порукой и кровавым обетом молчания.

Значит, решил тогда Игорь, можно попробовать обойтись без людоедства. И при таких раскладах план добраться до Соликамска казался вполне осуществимым. А там, как предупредил Балабан, в определенном месте, по определенному адресу их ждут уже со вчера. Конечно, придется пробиваться через тернии и немного потерпеть лишения. Но впереди — дорога… ну, если не к звездам, то не в безысходность как минимум.

Вот какие мысли роились в голове Вовка, когда он вместе со старым вором и щербатым Голубом пробежал метров двести.

А тогда эхо принесло слабый, не такой уж близкий, но все-таки настоящий, не воображаемый звук выстрела.

Автоматная очередь.

Длинная.

Побег заметили.

— Ноги! — крикнул на бегу Балабан и припустил так, будто у него отнялись годы и открылось второе дыхание.

Настал миг, когда Игорь почувствовал — он уже не успевает за старым злодеем, даже отстает от него. Вовка охватила паника: сейчас блатные оторвутся от него, запетляют, исчезнут с глаз, бросят его посреди тайги. Преследователи с собаками погонятся за кем-то одним, это поможет двум другим выиграть время. Его осенило: вот в чем был настоящий план — скинуть хвост, разделиться, заставить фраера бегать между деревьями, плутать, сбиться с дороги. Рано или поздно погоня все равно выйдет на одинокого беглеца.

Только что мелькнуло — Голуб обернулся на ходу, рявкнул, не боясь быть услышанным:

— Бегом! Копытами шевели, Офицер! Твою мать, беги!

В спину будто толкнули — Вовк рванул, несколькими широкими прыжками догнал сообщников, дальше троица шла почти голова к голове.

Сколько так пробежали, Игорь не представлял. Расступались сосновые стволы, он не избегал кустов, продираясь сквозь них и рвя одежду. Как-то повезло не запахать носом, дыхание выровнялось в такт движениям. Казалось, все другие звуки вокруг исчезли. Когда внезапно остановило короткое «стой!», Вовк тут же подломил ноги, упал лицом в осеннюю траву, закрыл глаза. Из груди вырвались частые хриплые звуки. Он будто нырнул в глубокий бездонный колодец.

Вынырнув, увидел себя на спине, глаза провожали белые, причудливой формы облака. Осторожно повернулся на бок, в груди сразу закололо, но скоро прошло. Тронул кончиками пальцев поломанный нос, будто для проверки, все ли в порядке. Ничего не изменилось, нос оставался искривленным и, наверное, уродовал лицо. Почему так беспокоится о внешности, Игорь не мог себе объяснить — но пришло само собой: он на воле, так или иначе найдет Ларису с Юрой, и родные люди увидят своего мужа и отца некрасивым.

Мужа…

Сейчас там другой глава семьи. Свобода уже не выглядела чем-то призрачным, недостижимым, опасным. Первые шаги сделаны, значит, нужно двигаться дальше. Вовк сел, стараясь не делать резких движений, окончательно выровнял дыхание. Осмотрелся. Проша Балабан и Голуб лежали рядом, также постепенно приходя в себя.

— Идем? — спросил Вовк.

— Надо, — прохрипел старый вор, но попытки подняться не делал, лежал дальше.

— Что?

— Сдулся Балабан, — послышалось в ответ. — Вам меня тянуть, братишки. Без меня вы никто. Все в Соликамске на Балабана заряжено.

Тем временем Голуб тоже сел, подвинулся ближе к стволу сосны, оперся. Игорь метнул взгляд в его сторону.

Выражение лица щербатого блатаря ему не понравилось.

8

До берега Глухой Вильвы добрались, когда солнце начало садиться.

От места вынужденного привала пришлось все время идти не так быстро, как на старте. Балабан наконец-то отдышался, поднялся, пошел, но быстро двигаться не мог — наверное, все же не рассчитал сил. Держался за сердце, кривился, в какой-то момент выкашлял кровь и небольшой кусочек легких. Голуб такому повороту событий совсем не удивился. Вряд ли состояние здоровья пахана в последнее время было для его окружения большим секретом. Другое дело — старый вор скрывал его от посторонних, а Офицер своим так до конца и не стал…

Сейчас ясно: дальше Балабан сможет идти, только если хорошо отдохнет. Но Игорь прекрасно понимал: случилось то, чего не учел даже хитрый ум старого блатаря. Потому что главным грузом для беглецов вдруг сделался он — тот, от кого зависел успех их рывка.

Пока что это не обсуждалось. Наоборот, Голуб с Вовком сначала вели Балабана, поддерживая под руки с двух сторон. Потом начали чередоваться. Наконец старый вор велел отпустить его, мол, уже нормально пойдет сам, и правда пошел. Но нужный темп все равно был утрачен. В успех задуманного Игорю верилось все меньше.

На берегу решили сделать привал подольше. Балабан устроился дальше от воды, коротко приказал Голубу принести ему попить. Ни фляжки, ни кружки беглецы с собой, ясное дело, не захватили. Так что щербатый, недовольно скривившись, все-таки подчинился, зачерпнул воды в горсть, напоил старого вора, как коня. Тот попросил еще, потребовал сухарь, молча захрустел. Игорь с Голубом тоже кое-как утолили голод и жажду, следя при этом за тем, как солнце медленно и уверенно садится за верхушки деревьев.

— Идти пора, — произнес Балабан, дожевывая последний кусок сухаря и слизывая прилипшие к ладони крошки.

— Куда? — В голосе Голуба слышалось равнодушие.

— К черту на рога! — гаркнул старый вор. — Тут сидеть будем?

— Куда ты дойдешь, Балабан?.. Сам же видишь…

— Сбить собак со следа. По воде вдоль берега, вниз по течению.

— Далеко прочапаем? — вызверился Голуб. — Твоими темпами — пару километров. Выйдем когда-то на берег, но мусора тоже не лопухи. Все просчитают, пойдут вдоль берега, так или иначе наши следы снова надыбают.

— Тогда через речку, — упрямо стоял на своем Балабан. — На тот берег.

— Ты переплывешь? Место здесь не самое узкое. Течение лютое, снесет.

— Вас двое. Перетащите меня. Слушай, Голуб, не борзей. Ты что-то резким становишься сегодня. Времени нет прохлаждаться. Всю ночь надо идти. До утра. Чем дальше, тем лучше.

— Ага, лучше, — легко согласился Голуб. — Если бы ты еще не кашлял и за сердечко свое не держался. Связался я с тобой.

Поведение щербатого совсем перестало нравиться Вовку.

— Борзеешь? — Старый вор уже не скрывал угрозы. — Нам вместе идти, Голуб. Ты это зря, ох зря.

— Фильтруй, Балабан. Расклады поменялись. Тайга кругом, она уравнивает. Тут нет никого, кроме нас троих. Так что лучше подумай хорошо, потом уже собачься.

Тень на лице старого вора мгновенно стала темнее и гуще скорых таежных сумерек. К нему будто снова вернулись силы. Вовку показалось: Балабан враз скинул с себя лет десять и даже прибавил в росте. Рывком встал, расправил плечи, голос грянул, аж эхо пошло берегом:

— Что сказал? На кого тявкаешь, сученок? Тебе напомнить? Попутал совсем?

Дальше Игорь не успел ничего сделать.

Слишком стремительно и неожиданно все произошло.

К тому же он по привычке все еще держался от блатных на определенном расстоянии. Сократить его одним махом не мог. Когда сделал-таки резкое движение в их сторону, Голуб уже вынимал из живота старого вора заточку.

Вовк остановился. Даже несмотря на обстоятельства, он не мог себе представить, как рядовой бандит, который еще вчера по приказу пахана подавал ему кружку с чифирем, сегодня сумел запросто поднять руку на вора в законе. Нарушив этим все возможные тюремные табели о рангах. И разобрав по ступеням, казалось бы, крепкую, выстраиваемую десятилетиями иерархическую лестницу. Игорь не знал, как ему вести себя. Пока думал, Голуб, придерживая Балабана за плечо, чтобы не упал, примерился — и повторно всадил заточку в живот жертвы. Теперь уже целясь точнее.

Старый вор захрипел.

Струйки крови потекли из уголков рта. Сейчас он стал похож на сказочного вурдалака, который перепил крови несчастной жертвы.

Убрав руку, Голуб отступил.

Балабан повалился на землю живым мешком.

Развернувшись к Вовку всем корпусом, щербатый спросил спокойно, будто ничего особенного не произошло:

— Ты со мной?

— А…

— На! — резко прервал Голуб. — Проша спекся. Нас тут двое, никто не узнает. Скажем — двинул кони по дороге. Похоронили в тайге. Сам виноват.

— Кто?

— Балабан же, кто… Напряг бродяг, когти рвануть вышло, прикрыли старика. А вишь, даром на себя надеялся. С ним бы мы далеко не ушли, Офицер. Балласт, гиря. Вдвоем проберемся быстрее. Сухари есть, маза твоя про сплав по воде реальная, впрягаюсь. Нам до Соликамска дойти, люди ждут. Есть еще у старого возможности на воле. То есть были. Ксивы смастерят — не подкопаешься. Дальше — воля, сведу тебя с людьми. Жора Теплый мне кореш. Краем уха услышал, где он может быть, туда пробираемся. Примет как родных. Лишь бы выбраться отсюда, а мы выберемся, Офицер, нас же.

Оттолкнувшись ногами от земли, Вовк прыгнул.

Тюрьма, этап и лагерь не успели отобрать остаток сил. Хотя Голуб выглядел покрепче, но на стороне Игоря сыграла неожиданность. В движении он успел перехватить руку с заточкой, повалил щербатого на спину, прижал весом тела, несколько раз ударил запястьем, пытаясь выбить оружие — и выбил его. Отвлекся от попытки перехватить. Этим дал противнику фору — колено Голуба тут же ударило снизу между ног, не сильно, но ощутимо. Тупая боль вынудила Игоря ослабить хватку. Голуб скинул его с себя, откатился, вскочил на ноги. Вовк сделал это почти одновременно с ним. Теперь оба стояли, согнув ноги в коленях и сжав в кулаки разведенные руки. Заточка лежала в стороне, но все равно — между ними.

Игорь сделал обманное движение, будто собирается атаковать Голуба голыми руками. Когда же тот повелся — снова прыгнул. Повалился на землю, в падении смог достать пальцами заточенную железку. В перекате подтянул ее к себе, схватил крепко, вскочил на ноги, вспомнив свою спортивную юность. Носок кирзака встретил челюсть Голуба, который мигом оказался рядом. Вовк не метил нарочно в лицо, не лупил носаком прицельно и профессионально. Брыкнул ногой, сам не зная, куда попадет.

Вышло больно. Голуб завыл, схватился за ушибленное место, попятился. Глаза горели ненавистью. Но опасная железка в правой руке Игоря его сдерживала. Какое-то время они стояли друг напротив друга, сопя и выравнивая дыхание. Наконец щербатый выдавил:

— Тебе везет сегодня. А может и нет, как посмотреть.

— И как же можно посмотреть?

— Подумай. Вместе нам теперь дороги нет. Сам ты отсюда не выйдешь. Балабана придется оставить. Разве что порежешь его на филе. — Голуб недобро улыбнулся. — А я выйду. Мы сибиряки, дед у меня белку в тайге промышлял. Я же не всегда с блатными гужевался, так сложилось. Долгая история…

— Засунь себе свою историю в задницу, Голуб.

— Вишь, правда. Не надо оно тебе. Так я пошел. Счастливо оставаться.

Говоря, щербатый пятился.

Вовк слишком поздно понял его цель.

Следил за движениями, готовился не пропустить возможную атаку, просчитывал варианты. Но совсем забыл, что за спиной Голуба — их мешочек с сухарями. Потому растерялся, когда тот, ловким жестом схватив единственные их харчи, победно поднял трофей в воздух, даже потряс добычей, хвалясь.

— Отдай! — вырвалось у Игоря, хотя точно знал — не отдаст, надо забирать силой.

В ответ Голуб согнул в локте левую руку, помахал перед Вовком, показывая непристойный жест.

— Забери! Иди сюда, забери, фраер дешевый!

Сцепив зубы, Игорь ступил вперед.

За спиной громко застонал Балабан.

Насилу сдержавшись, чтобы не повернуться и не открыть себя для контратаки, Игорь вместо наступления отошел, став так, чтобы прикрыть раненого старика собой. Стон повторился. Поняв, что Вовк не собирается далеко отходить от Балабана, щербатый снова победно махнул мешочком, попятился, ступил в воду.

Так, спиной вперед, отходил вниз по течению.

Когда расстояние между ним и Игорем стало безопасным, спокойно развернулся, пошел вперед, не оборачиваясь. Вовк уже собирался сделать последнюю попытку догнать беглеца, но стон старого вора его остановил. Так что оставалось присесть возле раненого и в бессильной ярости наблюдать, как фигура Голуба отдаляется, растворяется в сумерках, которые уверенно перетекают в ночь, и в конце концов исчезает за изгибом Глухой Вильвы.

Пока еще можно было что-то рассмотреть, Игорь осторожно повернул раненого Балабана лицом кверху. Старик сучил руками, пытаясь закрыть раны на животе, будто так остановится кровь и отсрочится смерть. Раздобытые для бегства спички лежали в кармане его ватных штанов. Вытащив их, Вовк поискал, что бы поджечь, ничего не нашел и просто чиркнул одной.

Человеку, который несколько лет изо дня в день видел на фронте кровь и покалеченные тела, достаточно было одного короткого взгляда, чтобы понять: старика еще можно спасти, если немедленно перевязать, доставить в госпиталь и сделать операцию. Конечно же, тут, среди глухой тайги, об этом и думать не стоит. Значит, Балабан истечет кровью. И умрет даже раньше, чем от своих болезней. Никакие старания Игоря тут не помогут.

И все равно Вовк не сдавался. Убрав окровавленные руки от ран, он осторожно задрал на раненом теплый свитер, нащупал заправленную в штаны полотняную исподнюю рубашку, потянул.

— Чего… ты чего…

Глаза Балабана смотрели на Вовка очень спокойно. Губы едва шевелились, но говорил старый вор четко.

— Перевяжу.

— Не надо. Голуб — сука. Я знал.

— Почему же тогда пошли с ним?

— Жребий вытащил. По-честному все… Порядок… Не надо…

— Чего не надо?

— Сдохну… Хотел умереть… на воле… А так сдохну…

— Но на воле же.

Оправдание и правда вышло слабеньким.

— Верно… На воле… Речка, деревья пахнут… Птицы… Ты слышишь птиц, Офицер? В бараке их не слышно… Знаешь, что за птицы?

— Нет.

— И я не знаю… Жаль… Отходную поют… мне… А кто — хрен поймешь… Ты не сиди тут возле меня, Офицер… Иди… Дойди только… Найди…

— Кого?

— Хотя бы ту падлу, которая тебя сюда… Потом бабу свою с дитем… У меня не будет никогда… Оборвется… Почему-то только теперь доходит: не продолжится род…

— Вот когда заговорили. — Игорь решил ограничиться только этим, не видел смысла в попытке воспитать перед смертью старого, битого, бывавшего в переделках вора.

— Это глупости… Я слышал, Голуб тебе что-то кричал… Он не все знает… — Дышать Балабану становилось все тяжелее. — Дойди до Соликамска. Дойдешь, знаю… Не попадись, дойди… Запомни адрес… Спросишь Короля. Скажешь — от Балабана. Про все ему… ну… что тут видел… Документы там есть, деньги… Король поможет исчезнуть… Он меня ждал… Кореш мой старый… Меня тут… Птицы… Вода течет… Я слышу, как течет…

— Адрес! Черт, адрес!

Балабан говорил совсем тихо. Чтобы расслышать, Вовк был вынужден наклониться ближе. Надеялся — все правильно запомнил. Повторил про себя.

Веки старика опустились. Сомкнулись губы.

Игорь нащупал нить пульса на шее. Бьется. Слабенько — но бьется. Живой еще. Надолго? Кто знает…

Ночь окончательно вступила в свои права. Из-за верхушек осторожно, будто опасаясь потревожить покой беглеца, выглянул месяц. Блеснула в его сиянии речка.

Дойди. Дойдешь, я знаю.

Бывший старший лейтенант Красной Армии, осужденный по статье пятьдесят восемь, пункт десять, враг народа, беглец, вооруженный лишь блатарской заточкой, Игорь Вовк поднялся, вздохнул, глянул на месяц. Потом — на воду. Снова вздохнул.

А тогда, не возвращаясь уже к потерявшему сознание старому вору, неспешно вошел в реку.

Почувствовал силу течения. Попробовал понять, где оно слабеет.

Вошел в воду по пояс, совсем не чувствуя холода.

Лег, поймав ток воды.

И поплыл.

Глава третья

Луна в Водолее

1

— Ух, какое общество! Вечер добрый. Между прочим, Саввич, я вас замучился искать!

— Вы работаете в милиции, Андрей. По-старому — в полиции…

— Да-да, товарищ Нещерет! Я вас попрошу! — Левченко придал голосу мнимой суровости. — Полиция — это одно. Милиция — абсолютно, я бы сказал — кардинально другое. Всякий, кто сравнивает милицию с царской или, не дай бог, немецкой полицией, немедленно идет под суд!

— Спасибо, что хоть не под трибунал. Но я закончу.

Это была любимая фраза доктора Нещерета. Познакомившись с ним не так давно, Андрей общался с доктором только по службе. Иногда сталкивались вот так, когда тот заходил к Полине Стефановне на чай и карты. Врач с библиотекаршей оказались почти ровесниками, имели много общего, оба любили преферанс и покер. Временами Стефановна раскладывала пасьянс или гадала, от чего Саввич получал заметное удовольствие. Иногда Левченко казалось: немолодые люди просто неравнодушны друг к другу. Не видел в этом ничего плохого, иногда просто радовался, наблюдая парочку со стороны. Ну, а как уже говорилось, коронные фразочки запоминались. Чаще всего, когда Нещерет собирался что-то закончить и предупреждал об этом, все только начиналось. Приходилось быть внимательным, чтобы не попасть в словесный капкан.

— Ну-ну, — кивнул Андрей.

Сняв кепку, он пригладил ежик волос и старался не задерживать взгляд на еще одной гостье. Которая с его появлением утихла и замерла, будто ее застукали за чем-то непристойным.

— Так я вот о чем, пан Андрей…

— Опять ваша привычка панькаться!

— К моим привычкам вы привыкли, пардоньте за тавтологию! Хорошо, товарищ Левченко, вы служите в милиции. Уточнять круг ваших обязанностей не будем. Для нас важно другое: вы ловите преступников. Вы их ищете. Значит, вы — искатель, сыщик. Детективными историями не интересовались?

— В жизни хватает.

— Напрасно. Временами вымышленные преступления, выдуманные убийцы и ненастоящие сыщики дают таким, как вы, Андрей, массу подсказок. Управляют вашими действиями, так или нет?

— Никто моими действиями не управляет. Разве что начальство. — Андрей улыбнулся. — Вы вот все кругами ходите, Саввич. Никак не закончите.

— Момент-момент! Чему учат сыщиков настоящих, как вот вы, те детективы, которых выдумали писатели? Люди, совсем не знакомые с вашей службой, вообще далекие от реальной жизни.

— И чему же учат? — Взяв себе табуретку, Левченко присел к столу.

— Хочешь разгадать страшную и запутанную тайну, хочешь кого-то или что-то найти — смотреть надо под носом! — выдал Нещерет победно. — Разгадка часто простая. И она — перед глазами! Возвращаясь к вашему вопросу, Андрей. Говорите, замучились меня искать? А не надо мучиться! Следует просто вернуться к себе домой. И все сразу выяснится, станет на свои места! Я у вас под носом, вот тут, никуда особенно и не прячусь!

— Вон вы как поворачиваете!

В подобных словесных пассажах был весь доктор Нещерет. Хотя переставал играть и чудить, когда шла речь о его сугубо профессиональной, медицинской сфере. Там пояснял все четко, сжато, ясно.

Медицина в милицейской работе всегда помогает. И хотя для вскрытия, если это было необходимо, тела отправляли патологоанатомам в область, Антон Саввич постоянно предоставлял на месте те консультации, которые не требовали деталей.

Внешне Нещерет напоминал всех старорежимных профессоров вместе взятых, виденных Левченко в кино. Не обязательно эти благообразные диковатые живчики были докторами. Но любой из них вполне подходил, когда надо было сравнить с кем-то сатановского доктора.

По мнению Андрея, если бы Нещерет был немного выше ростом, был бы очень похож на ученого мужа из кино про депутата Балтики, которого сыграл Николай Черкасов. Между прочим, самому Андрею кино не понравилось. Он почему-то неохотно воспринимал истории о том, как в финале аристократы начинали заигрывать с пролетариатом. Но списывал это все на своих личных тараканов. Тем более что Антон Саввич был похож не на самого актера, а на сыгранного им ученого Полежаева.

— Давно сидите?

— Не очень. Любе с нами не очень интересно, в карты она не играет…

— Не играю! — не сдержалась девушка, которую Андрей упорно старался не замечать, и добавила обиженно: — Но мне интересно! Вы знаете, Андрей Петрович, что сегодня полнолуние, а луна в Водолее?

Левченко укоризненно взглянул на Полину Стефановну:

— Морочите голову девушке. И нам заодно. Вот для чего?

— Эти дни должны объединять близких по духу людей, — не смутившись, пояснила библиотекарша. — Мы тут, я надеюсь, все такие. Совпадение показательное, Андрей.

— Какое совпадение? Ничего не понимаю! И не хочу, если честно!

— Вижу, что не хотите. За честность — спасибо. — Стефановна еле заметно кивнула. — Но карты все равно сегодня благоволят не вам. Полная луна, среди прочего, лучшее время для активного расходования накопленных сил. А сейчас, когда ночное светило вошло в знак Водолея, природа требует от людей быть смелыми и давать волю желаниям. Видите, все сходится.

— Ничего я не вижу, — отмахнулся Левченко. — Интересно, для чего вашим гостям все эти сказки?

Нещерет тут же поднял руки на уровень плеч:

— Сдаюсь, сдаюсь! Моя миссия очень проста — привел сюда Любочку, чтобы не ходила одна после заката солнца. Мужской компании ей не хватает. А кроме меня, немолодого, некому подставить плечо.

Андрей все это время избегал взгляда девушки. Ясно, снова эти забавы в попытке свести героя войны с медсестрой, которая неровно к нему дышит и не особо это скрывает. Люба уже работала тут вместе с доктором Нещеретом, когда Левченко остался в милиции. Знал о ней лишь то, что была в партизанском отряде, тоже при госпитале, так что сразу отбросил упрек врача по поводу Любиной боязливости. Больше года в партизанах наверняка излечили молодую женщину даже от самых потаенных страхов.

Как Андрей давно заметил, военное время, особенно для тех, кто несколько лет жил под немцами, в целом изменило обычные человеческие представления о страхе. Наоборот, беречься и быть внимательными следует днем. Более безопасными для многих становились вечера и ночи. Конечно, из ночного покоя могли вынырнуть внезапно как свои, так и враги — но вместе с тем темнота прятала, давала значительно больше шансов на спасение.

Потому не обманете, добрый доктор Нещерет!

— Мы с вами вместе проведем Любашу до самого дома, — пообещал Андрей великодушно, добавив зачем-то: — Я все-таки с пистолетом. Только, раз уж я вас нашел, Саввич, выйдем на пару слов.

— Страшный секрет? — Врач с притворной суровостью сдвинул брови.

— Не знаю, страшный ли. Но дамам точно не интересный. Потом поужинаем — и айда. Чем-то накормите, Стефановна?

— Найду, — буркнула библиотекарша. — Вы давайте сплетничайте. Мы вот с Любой тоже без мужских ушей поговорим. Нам есть о чем, правда, дочка?

Девушка кивнула. Война сделала ее сиротой, потому к Полине Стефановне она тянулась как к матери.

Та была не против. Потому что у нее тоже никого не осталось…

2

Мужчины вышли на крыльцо. Андрей прихватил армейский планшет, где, кроме необходимых в данный момент бумаг, держал еще и папиросы. Пока доктор хлопал себя по карманам, ища свои, вытащил коробку «Казбека», широким жестом протянул:

— Травитесь, Саввич.

— А я не курил до войны, — сказал доктор, деликатно беря папиросу двумя пальцами. — Поверить трудно, что дожил почти до шестидесяти — и никогда не оскоромился. Само как-то закурилось, знаете.

— Вам сколько? — Левченко поднес спичку.

— Будет шестьдесят один.

— Хорошо выглядите.

— Ой, товарищ старший лейтенант, обойдусь без лишних комплиментов. Я не благородная девица — раз. Прекрасно понимаю, как сохраняются люди и организмы в войну — два. Еще с гражданской помню.

— Были на фронте? У кого?

— Не попал. Но военное положение касается всех. Война, молодой человек, не проходит мимо вас, даже когда вы захотели пересидеть тяжелые времена в подземном бункере. Собственно, раз вы полезли в этот бункер прятаться от бомб, значит, вооруженный конфликт вас уже коснулся.

Левченко сбил пепел себе под ноги. Нещерет, оглядевшись, нашел рядом слегка изогнутый черепок. Аккуратно постучал по нему краешком папиросы, которую сжимал средним и указательным пальцами правой руки, будто зажал ножницами.

— Если бы мы все время только портили легкие никотином, Андрюшенька, меня бы как врача все устраивало. Хуже, если человек без руки, ноги, а голову другую вообще не пришьешь. И хватит об этом, я вас слушаю.

Говоря так, Антон Саввич топтался, отодвинувшись немного в сторону. Это тоже была манера, к которой Андрей уже привык. От стояния на одном месте у него быстро немели ноги, так что таким способом доктор боролся с досадным явлением.

Левченко снова сбил пепел.

— Вы бы оставили эту затею.

— Вы о чем?

— Партизаните с Полиной, я же вижу. Чисто сваты… Девушке, может, и не хочется…

— Для этого вы меня разыскивали? Несерьезно, товарищ Левченко, ох, несерьезно!

— Это я так, к слову. Мне сейчас не до отношений с девушками. Пусть даже они такие достойные во всех смыслах, как ваша… наша… Люба, короче говоря. Если вам и правда нечего делать, кроме как устраивать чужую личную жизнь, о своей позаботьтесь. Стефановна вон кое к кому неровно дышит…

— Я вас слушаю.

По тону доктора Левченко понял: нужно поменять тему. Но Андрей пока не придумал, как начать. Потому и тянул время, заговаривая и мысленно подбирая нужные слова. Слишком странным казалось то, что он собирался рассказать Нещерету. Чтобы еще взять лишнюю минуту на окончательные раздумья, расправился с папиросой финальной, третьей затяжкой, кинул бычок под ноги, раздавил подошвой.

— Да, пора за дело.

Андрей сам не понял, что вынудило его оглянуться, при этом невольно взглянул на окружность полной луны, которая понемногу набиралась сил с приходом ночи.

— За дело, — повторил он и, махнув рукой, решил больше не искать нужных и правильных фраз, произнес: — Мне тут рассказали по большому секрету…

— Что?

— Сейчас. С чего бы начать. С конца начну. Мы же с вами не хотим паники в Сатанове? Люди тут и так напуганы, волками в том числе. Или волком, он может быть один. Кроме меня и того человека в Каменце об этом больше никто не будет знать. Пока я сам не разберусь, в чем тут подвох. Вы же, кажется, какой-то там профессор?

— Я мог стать доктором медицинских наук перед войной. — Это прозвучало гордо и вызывающе. — Вас заинтересовали подробности моей карьеры ученого?

— Другое меня интересует. — Левченко взял еще одну папиросу, задумчиво постучал гильзой по крышке коробки, потом решительно положил обратно. — Хорошо. То, что я скажу, должно остаться между нами. Просьба, приказ — понимайте как хотите.

— Тогда лучше просьба.

— Пусть, — легко согласился Андрей. — Значит, штука у нас такая. С конца весны вот уже, считайте, четвертый месяц хищники, вероятнее всего волки, нападают на людей и загрызают их. Когда это произошло в последний раз, был еще жив Тищенко. Ему позвонили из области. Распорядились доставить в тамошний морг хотя бы одну жертву. Кто-то там аж из Киева приехал или прислали какого-то грамотного, я не вникал. Суть дела мне объяснил сам Тищенко, буквально за день до гибели.

Сейчас все начинает восстанавливаться и работать. Возвращается из эвакуации разная институтская профессура. Биологи или зоологи, не скажу сейчас точно, обратили внимание на наш случай, с хищниками. Объяснили так: летом звери не бегают голодными стаями. Даже одинокий зверь будет держаться подальше от людей, потому что летом хищникам есть что жрать. Отсюда вывод: частые случаи нападений означают — в нашей округе завелся бешеный волк.

— Я подозревал, — спокойно ответил Нещерет, аккуратно раздавливая свой окурок о черепок. — И, кажется, пытался что-то подобное озвучить ранее, когда все началось.

— Ага, помню. Только тогда Тищенко отмахивался от вас, потому что, правда, не до волков. После того звонка тоже отмахнулся, велел мне доставить труп вдовы Перепелицы в область. Ее как раз собирались хоронить, так начальник еще сказал: одними похоронами меньше. Или пошутил, или что-то такое… Не суть. Я отвез тело и забыл об этом. А теперь вот был по делам в Каменце, уже как исполняющий обязанности начмила. Встретил того человека, значится, которому загрызенную Перепелицу передал, так сказать, по описи. Я по своим делам ездил, у нас же тут банда шурует.

— Андрей, вы же не про банду мне собираетесь рассказать.

— Верно. Я сам не понял, Саввич, к чему веду. Не укладывается в голове. Ни у меня, ни у того человека из Киева. Он, оказывается, до сих пор там сидит, что-то изучает. То есть уже не сидит, уехал. Я застал его с чемоданом, управа машину ему не выделила, на станцию подбросить, на поезд. Узнал меня. Говорит: хотел Тищенко как-то позвонить, может, даже приехать сюда, к нам. А его убили, оказывается.

Тут Левченко прищурился, пытаясь максимально четко и точно передать содержание разговора. До сих пор не верилось, что произошел он сегодня после обеда. Нещерет терпеливо молчал, дальше топтался, уже став с другой стороны от Андрея.

— Не знал тот человек, кому доложить, — продолжил. — Очень свербело. Признался: не может с этим всем спать нормально. И посоветоваться толком не с кем. В Киеве, сказал, пойдет по инстанциям. Или вообще в Москву придется ехать. Если кому-то в столице есть до таких историй дело.

Андрей и дальше оттягивал момент истины. То, ради чего искал доктора целый вечер, сказать никак не решался, чтобы не выглядеть смешным. Нещерет увидел это.

— Хватит ходить кругами, Андрей.

И то верно.

Хватит.

— Тот человек, забыл уже, как его звать, исследовал рану. Укус. Горло истерзанное, да вы же тоже видели. Не разберешь сразу, как рвали, один зверь или несколько. Но слюна осталась. Частицы слюны.

Теперь Левченко снова вытащил папиросу, вставил в рот, прикурил, будто перед приближением атаки.

— Он ничего не понимает, Саввич. И я вместе с ним, когда это услышал.

— Что услышали, Андрей?

— Про слюну. То была человеческая слюна. Горло терзал или человек, или… Думаю, всех остальных — тоже он… она… оно…

Сказал.

Хоть и не стало на душе легче.

3

Когда вернулись назад в дом, Люба как раз собиралась.

Хотя Левченко с Нещеретом принесли с улицы напряжение, в комнате тоже было не без того. Похоже, Полина Стефановна решила воспользоваться моментом и провести с девушкой воспитательную беседу. Наверное, пыталась научить ее, как вести себя, чтобы предмет девичьих вздохов не крутил носом.

Андрей имел все основания для подобных подозрений: сам выслушивал поучительные лекции про то, как важно в непростое военное время держаться вместе молодым и здоровым людям, юношам и девушкам. Тяжело всем, но женщинам особенно — жалеть их нужно. И не просто так, как воин на привале: нашкодил и ушел вперед, на Запад. Тут, в тылу, каждый мужчина ценится. А если вместе держаться — еще лучше, не всякому повезет. Пока Стефановна не переходила на личности, Левченко кивал и отбивался общими фразами. Но как только библиотекарша вспоминала Любашу-медсестру, Андрей резко пресекал попытки сватовства. Не то чтобы ему не нравилась Люба. Наоборот, при других обстоятельствах он с радостью пошел бы навстречу и попробовал, чем черт не шутит, создать семью.

Андрей рвался на передовую. Но с фронтом, кажется, вопрос решен. Отныне его передовая — поселок Сатанов на Подолье. В тылу тоже своя война и могут убить в любой момент. Женщинам же важнее то, что избранник уже не пойдет воевать. Становиться прежде времени вдовой никому неохота. Люба — не исключение. Но было одно обстоятельство, с которым он должен был считаться. Объяснить это не мог даже квартирной хозяйке, которой доверял, считая надежным человеком. И сложно, почти невозможно было открыть другую, потаенную натуру не только Любе — любой другой девушке, которая может попасться на его пути…

— Куда так рано? — спросил Нещерет, и Андрей оценил выдержку доктора: даже сгустившиеся сумерки не скрыли выражения его лица после услышанного.

— Пойду. Заговорила я Стефановну совсем. Завтра рано на работу вставать.

Накинув легонький плащик и накрыв волосы простым платком, Люба натянуто улыбнулась Левченко, давая понять, что говорит именно ему:

— Жаль, не удалось толком побыть. Все дела мужские. Для нас, баб, времени не находится.

— А мы как раз собирались. Поговорить, чаю.

— Как-нибудь потом, товарищ милиционер. — Люба одарила его грустной улыбкой. — Теперь уже к нам заходите. Не все же мне бегать. Извиняюсь, что вот так ворвалась.

Ситуация слишком стремительно становилась идиотской, раскручиваясь до глухого угла. Левченко видел неприкрытую обиду на девичьем лице — и ничего не мог с собой поделать. Масла в огонь подливала Стефановна самим своим видом: стояла возле стола, сжав губы в прямую линию и высказывая тем самым немой упрек.

— Люба. Ну, как-то неправильно. Хоть проведу.

— Не стоит, Андрей. Занимайтесь своими делами. Еще увидимся, Сатанов не так уж велик.

Прежде чем Левченко придумал ответ, Люба махнула худенькой рукой и вышла. Не сдержалась — сильнее, чем следовало, хлопнула дверью.

Звук дал сигнал — Андрей сорвался:

— Ну, Стефановна, вот как это понимать?! Мы столько раз говорили с вами! Ей-богу, никто не просит вас устраивать мою личную жизнь!

— Не в коня корм! — огрызнулась хозяйка. — Это вместо благодарности мне, Андрей? Не думала я, ох, не думала, что вы солдафон! Видела всяких, но такого!.. Девушку бы пожалели!

— Сами пожалейте ее, Полина Стефановна, сами! — разошелся Андрей. — Вот Антон Саввич, пожилой человек, не даст соврать: вы же буквально в койку ее ко мне кладете!

— И не стыдно вам так говорить при посторонних? Обо мне?

— Антон Саввич — человек не посторонний, раз вы всех втравили в эту аферу со сватовством! Кто вас просил, вот кто? Только не говорите, что Любина инициатива!

— Как раз Любина! Девушка боится, не знает, как к вам подступиться! Вы волком смотрите! Надо же быть слепым солдафоном, чтобы не замечать ничего! Дальше своего носа не видите! Тьфу на вас, как вы надоели, как замучили!

Нещерет кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Так-так, уважаемые! Товарищи! Граждане! Как говорят в боксе — брэк! Полина, вы правда…

— Что правда?

— Слишком увлеклись. Не нужно. И моя вина тут есть. Андрей, это я Любу привел. Точнее… простите, мы договорились с Полиной Стефановной. Что-то вроде свидания, свести вас… Извините, неудачная идея. Должен был предусмотреть… Поддался, хотелось сделать что-то хорошее… Признаю ошибку, признаю. Больше не повторится.

— При чем тут ошибки! — Левченко уже не находил сил сдерживаться. — Не время! Не те времена! Тьфу, совсем запутался, заговорился! Короче говоря, я вас обоих очень прошу — не нужно никаких сведений! Вообще ничего не надо! Саввич, тем более сейчас, вы же понимаете, о чем я.

— Андрей, вы правы. — Нещерет говорил твердо, уверенно, и в голосе появились нотки, которые вынудили притихнуть даже не на шутку разгневанную Полину Стефановну. — Обстоятельства изменились. Я этого не знал, никто из нас представить не мог…

Наткнувшись на взгляд Левченко, он замолчал. Все вокруг начало смешиваться, становиться с ног на голову.

— Большая просьба, товарищи. Одна, но огромная. Пожалуйста, давайте я сам разберусь со своей личной жизнью. Отныне и в дальнейшем за моей спиной и без моего участия вы меня ни с кем не знакомите, не сводите, заочно не жените. Согласны?

— Вы так грубо говорите, Андрей, — с упреком заметила Полина Стефановна.

— Наоборот, я за свою жизнь столько не извинялся, сколько в эти дни перед вами, — отрезал он. — Готов еще раз просить прощения, только бы это помогло нам установить раз и навсегда: даете мне покой во всем, что касается так называемых амурных дел. Годится?

Хозяйка вздохнула и сделала для себя вывод:

— Не любите вы никого, Андрей Левченко.

— Вы ошибаетесь, но сейчас не об этом.

— А о чем? — Внезапно пожилая женщина поняла: произошло-таки какое-то событие, способное встревожить невозмутимого, временами ироничного доктора Нещерета. — Слушайте, я только теперь обратила внимание. Антон Саввич, Андрей, вы чего-то недоговариваете.

— Вряд ли вас это успокоит, если я расскажу то, о чем уже знает доктор, — произнес Левченко. — Единственное: надо быть осторожнее, пока нет объяснения… гм… некоторым явлениям природы. Вот почему Любу вы напрасно отпустили.

— Я хотела ее удержать. Девушка сама сорвалась. Может, я не то брякнула или она меня не так поняла… Сидели, разговаривали, она начала истерить…

— Мы договорились к этому не возвращаться, — напомнил Андрей. — Будьте тут, во двор ни шагу. Саввич, оставайтесь с женщиной. Я Любу догоню, проведу, заодно сам с ней поговорю. Думаю, она все поймет. Девушка хорошая. Нам просто стоит когда-то поговорить по душам. Вот и случай.

Надев фуражку, Левченко вышел и просто с крыльца не пошел — побежал по тропинке, надеясь догнать обиженную медсестру достаточно скоро.

4

Он обрадовался такой возможности.

Вот он — прекрасный момент расставить все точки над «і» и объяснить Любе: она тут ни при чем. Без богатого опыта общения с женщинами, не имея права никого пускать в свою жизнь надолго, тем более навсегда, бережно храня свою тайну, свое второе и главное «я», Андрей мысленно искал правильные слова для Любы.

Не зная, что и как следует говорить, он собирался сказать правду, только правду и ничего, кроме правды. То, что она красивая и смелая. Потому что не всякая девушка выдержит в партизанах, в лесу, в сырой землянке, среди грязных мужчин, которым сам черт не знает, что стукнет в голову, — и сохранит себя. То, что он ценит ее внимание и доверие. То, что она правда ему очень нравится и при других обстоятельствах у них, наверное, все могло бы сложиться. Но не война тому причиной. Есть вещи, о которых он не готов, не имеет права поведать никому. А если так, то самое лучшее в их ситуации — просто оставаться добрыми друзьями. Без лишних надежд, без лишних обид.

Андрей никогда никому не говорил подобных слов. И боялся: стоит догнать Любу, как речь сразу рассыплется. Выдавит из себя какие-то обрывки, чем обидит девушку, которая не заслужила, действительно не заслужила такого отношения, еще больше. Вот же — он вообще не собирался ее обижать, а вышло — обидел.

Черт побери!

Сумерки уже переваривали все вокруг. Ночь обещала быть достаточно светлой и теплой. Первый день осени совсем не ощущался. Казалось, август продолжается и еще погреет в этом году.

Знакомая тропинка пробежала через кусты, повернула и вывела к старой стене. Отсюда путь пролегал через поле, метров пятьсот открытой местности. Человеческую фигуру впереди можно было бы разглядеть.

Андрей поддал ходу. Вытянул шею и вгляделся в темноту, буквально нащупывая Любу далеко перед собой. Странно, но девушку он не увидел, хотя другой дороги тут не было. Ходят еще через лес, но не поздно вечером и точно не для того, чтобы срезать путь. Наоборот, по лесу не так удобно, пришлось бы сделать немалый крюк, чтобы зайти в поселок с противоположной стороны. Учитывая обстоятельства, Люба вряд ли выбрала этот слишком длинный путь.

Оставив стену позади, Левченко пробежал еще несколько шагов — и вдруг остановился. Поставив ноги чуть шире плеч, он напрягся, насторожился. Будто охотничий пес на охоте, прислушивался к темноте и тишине. Ничего подозрительного не услышав, на всякий случай примостил руку на кобуру. Пальцы машинально расстегнули ее. Пока не вполне понимая причину внезапной тревоги, полагаясь только на чуйку опасности, привитую в подростковом возрасте, Андрей замер, постоял так несколько минут, старательно всматриваясь в ночь, тогда гаркнул, не жалея легких:

— Люба! Люба! Подожди, Люба!

Если бы услышала — остановилась бы. Или по крайней мере отозвалась. Но сумерки не ответили, и Левченко убедился окончательно: девушки впереди таки не было. Он выскочил за ней не сразу. Однако не такой уж большой разрыв во времени: минут десять, больше — вряд ли. Так скоро, чтобы совсем исчезнуть с глаз, медсестра оторваться от него не могла.

— Люба! Люба! Люба!

Теперь ответили.

Это послышалось сзади, за спиной, от обломков мурованной стены.

Звук.

Голос.

Рык.

Будто огрызалась на незнакомца потревоженная зверюга. Чужак, к тому же человек покушается ни с того ни с сего на ее территорию. Так что надо подать голос, указать посторонним на свое присутствие и на то, кто тут на самом деле хозяин.

Рука рванула пистолет из кобуры. Разворачиваясь на рычание, Левченко одновременно прыгнул в сторону, увеличивая сектор обстрела — на случай, если придется стрелять. Никого не увидел, но указательный палец лег на спуск, большой привычным движением сбросил предохранитель. Андрей повел дулом перед собой, ожидая нападения в любой момент.

— Люба!

Снова рычание.

В этот раз не показалось.

Звук четкий, ясный, нечеловеческий.

— Кто здесь?

Левченко шагнул вперед.

Шаг.

Другой.

Третий.

— Люба!

Темный силуэт шмыгнул из-за стены.

Андрей не рассмотрел, кто — или что — это. Между ними оказалось достаточно большое расстояние, и если это человек, то он ловко и стремительно двигался не на двух ногах, а на четвереньках.

— Стой. СТОЙ! СТОЙ, ЗАРАЗА!

Для того чтобы перепрыгнуть стену в месте, где был пролом, существо выпрямилось. Теперь стояло на двух ногах, ими же оттолкнулось от земли.

Прыжок.

Выстрел.

Андрей промахнулся. Тот или те, в кого он целился, беспрепятственно преодолел стену и помчался в сторону леса, не озираясь. Выругавшись, он снова выстрелил, теперь уже перед собой, в ночь, будто в копейку. Андрей отчаянно рванул за беглецом.

Ни за что не догнал бы.

Ловкость у того была нечеловеческой.

Или, может, показалось…

Когда Андрей поравнялся со старыми воротами, глаз зацепился за что-то необычное, лишнее. До последнего надеясь — это ошибка, такого не бывает, ничего страшного не случилось, но и не веря в чудеса — Левченко кинулся туда.

Чтобы убедиться: это нога, женская нога, обутая в старую стоптанную туфлю.

Любину туфлю.

Уже не вполне контролируя себя, Андрей взялся за ногу, потянул. Другая нога подогнулась, платье задралось до середины бедер.

Наверное, девушка сопротивлялась, но нападение произошло слишком быстро, она вряд ли успела что-то сообразить. Почему не кричала? Он не слышал ничего похожего впереди.

Левченко выволок тело.

Серебрилась полная луна.

В ее безжалостном свете девушка лежала на спине, глядя мертвыми глазами на того, кто не успел ее спасти.

Все цело.

Вроде.

Кроме горла.

Истерзанное, разорванное, перегрызенное.

Кровь еще пульсировала, понемногу заливая порванный плащик и светлое платье.

Часть вторая

Тревожный сентябрь

Глава четвертая

Антигены

1

Теплый будто вынырнул из ночи.

Голуб ожидал трое суток. До того долго крутился в самом Каменце, пытаясь выйти на его людей. Заходил издалека. Имел при себе немного драгоценных побрякушек: пришлось потрясти эвакуированных в Перми, оставив после себя два трупа. Он не то чтобы жалел, но в его нынешнем положении, когда особо не на кого положиться, не рискуя нарваться на приговор блатного общества, другого способа заметать следы не видел.

Те, кто сможет его узнать, жить не должны.

Вот так.

Из-за этого работал сам. Держал дистанцию от временных, случайных компаний. Нигде не светился. Но одновременно поле деятельности без поддержки таких, как сам, было значительно ограниченным. Ничего, обходился тем, что попадалось, немедленно делая ноги с чужой территории.

Голуб помнил себя только бездомным бродягой, который с детства стоял на шухере по приказу старших воров. К своим тридцати годам он накопил бесценный опыт нелегальной жизни. Так что ему удалось добраться из-за Урала на Подолье, избегая милицейских облав и военных патрулей. Оказавшись наконец в Каменце-Подольском, пристроился к одинокой молодухе. Она выписывала скучные казенные справки в какой-то конторе, подрабатывая при этом проституцией, потому что жить же как-то надо. Задобрив пассию золотой цепочкой, Голуб через нее начал зондировать возможность скинуть все свое рыжье оптом.

Новая подружка вела себя осторожно, что выглядело вполне понятно. Посему через несколько дней все-таки свела своего кавалера с барыгой. Дальше Голуб перестал таиться, объяснив, что товар товаром, но он щупает тут выходы на Жору Теплого либо кого-то из его людей.

Сперва барыга сделал вид, что не при делах. Потом, когда Голуб всуе вспомнил несколько прозвищ общих с Теплым знакомых, новый приятель взял время подумать. Пришлось ждать три дня. Причем, выходя в город, чувствовал за собой присмотр невидимых глаз. Наконец пассия указала место встречи. Когда начал собираться, не укрылось: девица вздыхает с облегчением. Вряд ли жаждет возвращения кавалера.

Вот при таких обстоятельствах Голуб оказался в небольшом старом домике под самой скалой, на которой раскинулся старый город. Задний двор почти вплотную упирался в отвесную стену каменного обрыва, поросшую кустами. Впереди, совсем близко от калитки, сверлила речные камни неглубокая вода быстрого Смотрича. Тут ему выделили маленькую, похожую на кладовку комнатенку. Рядом спала горбатая, похожая на сказочную упыриху баба, и слышно ее было только тогда, когда она молилась. В остальное время бабка или работала во дворе, или чем-то гремела в доме. Кормить гостя не забывала, но ни одного слова Голуб за все время из нее вытащить так и не сумел.

А на вторую ночь тот, кого он так долго искал, появился.

Послышался шум — скрип дверей, громкие шаги, топот. Подскочив, Голуб сел на лежаке, собрался окликнуть бабу, потому что не знал, кого еще. Открыл было рот — не успел. Глаза ослепил луч фонарика, в лицо врезался кулак. Били точно, прицельно, одновременно расквашивая нос и рассекая губу. Но этот удар не повалил, в другой раз влупили в грудину — не молотом, но все равно сильно. Когда Голуб пошатнулся, крепкое колено тут же уперлось в пах, отчего тот, не сдержавшись, заскулил, а в лоб уткнулось револьверное дуло.

— Кто послал? Кто приказал? Говори, пидор, говори сейчас же!

Голос Теплого узнал сразу. Его трудно с кем-то спутать. Но сказать в ответ ничего не успел — коротко замахнувшись, Жора врезал дулом по лбу, теперь струйка крови потекла еще и из брови, быстро залив левый глаз.

— Кто прислал? Кому служишь, падла? Смерти захотел? Смерти, смерти?!

— Не надо… Теплый, это я…

— Вижу! Все я вижу! По мою жизнь прислали тебя, а? Говори, пидорюга!

— Ты что! Жора! Ты что, это же я.

— Прислал тебя кто?!!

— Скажу!

Дуло отодвинулось. Луч уже не бил в глаза. Сделав шаг назад, Теплый спросил не так злобно:

— Валяй. Исповедуйся. Чего меня искал? Завалить?

— Я к тебе. — Голуб вытер кровь с лица. — Некуда больше идти. Мне самому приговор огласили. Еще никто не знает, что я Балабана… того…

— Балабана? Прошу Балабана? Ты? Чем докажешь, Голуб?

— Слушай… Поверь мне, Теплый… доказать не могу. Мы были один на один, там, в тайге. С нами был еще один… Не наш, Офицер…

— Почему офицер?

— Кликуха. Политический, с войны… Посадили за какую-то глупость, не имеет значения… Он с нами бежал, Балабан такое решение принял. Где сейчас Офицер — не знаю. Из тайги мог не выйти. Но даже если вышел — не свидетель. Хер знает, куда его понесет. Тебе придется мне поверить, Теплый.

— С какой радости я должен верить тебе?

— А с какого перепугу ты решил, что я хочу тебя замочить?

Луч снова ударил Голубу прямо в глаза.

— Ты знал, где меня можно найти. Слухи ходят — приговор мне вынесли, Балабан и другие авторитетные воры под этим подписались. Где гарантия, что тебя из-за колючки не вывели спецом, чтобы вышел на меня и исполнил? Могли впрячь тебя в дурное дело, ох могли.

Голуб снова стер кровь, вытер руку о штаны.

— Хотел слушать — слушай. Грохнешь меня — вали, черт с тобой. Только кто ты? Большой авторитет? Сейфы до войны ломал, потом оскоромился мокрым. Масть неподходящая, чтобы все воры нашей большой страны спали и думали, как бы так Жору Теплого подрезать за то, что ссучился. Ты один такой? А вот ни хрена! На каждого время тратить — мозоли собьешь. Где искать — знаю, потому что люди с воли тебя вычислили. Следы оставляешь за собой, Теплый. В твоем… нашем с тобой положении это нехорошо.

— Нет ничего нашего с тобой, Голуб.

— Пока нет, Жора, пока что. Принес я тебе весточку в клюве. У меня вон у самого земля под ногами горит. Но никто специально к тебе палача не засылает. Крутится такая мысль, отвечаю, что охота на тебя, меня или кого-то другого не так уж своевременна. Не веришь — больше мне нечего сказать. Веришь — послушай меня, сливаемся отсюда вместе. Нырнем поглубже, отрубим лишних. Заляжем на дно, пересидим хотя бы год. Уляжется — снова вылезем. Вот такие мои тебе слова. Вот для чего я к тебе шел. Я все сказал. Убивай, Жора.

Луч постепенно сдвинулся в сторону. Голуб увидел — рука с револьвером тоже опустилась.

— Ну, раз так. Тогда здорово, бродяга.

Не успев опомниться, тот вдруг оказался в коротких и крепких объятиях. Как только Теплый отстранился, Голуб пробурчал:

— Пошел ты к черту, Теплый. То в морду лупит, то обнимается.

— А ты не собачься, Голуб, не собачься. Мою историю лучше меня знаешь, вишь, как складно рассказал. Как мне думать прикажешь об этом всем? О тебе, например. Падаешь с неба, базаришь про то, как старого пахана подрезал, тыкаешь какое-то ржавье. Должен был проверить. Разве нет?

— Твое право. Только ты, Жора, вора по морде ударил.

— Так и я не урка базарный. — Теплый развел руками, спрятал револьвер в карман широких штанов. — Выпьем мировую. И, считай, проехали. Замазано?

Голуб сделал вид, что идет на огромную уступку, пожимая протянутую руку.

— Замазано. Ты меня тут оставляешь?

— Есть другая хаза. Не одна. Но тебя, Голуб, точно Бог послал.

— Бога нет.

— Значит, есть кто-то другой. Ибо как еще объяснить, кроме вмешательства оттуда, — кивок вверх, к потолку, — почему ты меня очень вовремя нашел. Новости принес важные, вот что.

— Важные?

— Меня объявили, Голуб. Похоже, знают, где мое лежбище. Валить надо отсюда.

— Куда?

— Интересный вопрос. А еще лучше — с чем валить? Без хрустов далеко не убежишь. Потому что хрусты — это ксивы, безопасность. Не полная, ясно, но безопасность, Голуб. Потому с нами кантуйся. Вместе не пропадем.

— Для того и искал тебя, Жора. Сколько вас?

— Со мной — четверо. Было пятеро. Одного легавые положили с месяц назад.

— Вот волки!

— И я об этом. — Теплый примостился рядом на лежаке. — Мы залегли пока. Так, выступаем по мелочи, но не то все, не то. Как раз надыбали дело, верняк. Вот и подключишься. Недалеко, в поселке одном. Сатанов называется. Пошуровали там мало-мало. Только местные мусора, думается мне, уже чутка успокоились. Понюхаем еще немного, сделаем — и рвем когти отсюда. Я бы к морю подался.

— Почему — к морю? К какому морю?

— К Черному ближе всего. Одесса-мама, знакомых тьма. Бывал я там до войны. Заляжем где-то в катакомбы — хрен найдут. А еще, Голуб, граница рядом. Контрабандисты, им война — мать родная. Вот такой у меня план. Годится?

Голубу совсем полегчало.

Правильно мыслит Жора. Почему-то он сам не додумался про границу и контрабандные тропки. Здорово исчезнуть из этой страны, давно пора.

Голова.

Недаром сейфовых замков, о которые Теплый обломает зубы, еще не придумали в мире. Так, во всяком случае, говорят.

2

С бородой Игорь чувствовал себя в безопасности.

Сперва было не очень уютно — привык бриться пусть не ежедневно, но так часто, как позволяла война. Даже в тюрьме и лагере его брили. Этого требовали действующие санитарные нормы — разводить вшей и блох начальство не хотело, можно и по шапке за насекомых получить. Но переход на нелегальное положение требовал поменять внешность. Борода оказалась одним из первых элементов маскировки.

Он вообще быстро убедился: чем проще, без затей перевоплощение в другого человека, тем меньше шансов спалиться. Когда делали новые документы, очень похожие на настоящие, сказали: имя лучше оставить, а фамилию изменить минимально. Теперь он стал Игорем Волковым. А объяснялся ход просто.

Опыта жизни по чужим документам он не имел. Значит, к обновленным паспортным данным придется привыкать. Если забудется, утратит бдительность и не отзовется на нынешние имя и фамилию, тут же вызовет подозрение. Тем более в военное время. Сейчас первая встречная ответственная работница тыла накручена призывами про максимальную бдительность, потому что враг не дремлет. Малейшее сомнение в собственных паспортных данных — и все, можно сливать воду.

В таком случае путь беглеца — до первого милиционера или первого военного патруля.

Тогда как Игорь Волков мало чем отличается от Игоря Вовка. А это позволит ему чувствовать себя уверенно.

Новые знакомые, найденные в Соликамске, научили Игоря многим правилам жизни, которые должен знать беглец от закона. Они оказались не слишком сложными, не требовали от Вовка-Волкова чего-то необычайного. Прежде всего он должен был четко осознать: его ищут. Однако не до конца верят, что зэк без опыта выбрался из тайги живым. Игорь и сам долго не мог в это поверить: потерял чувство времени, когда днем кормил комаров и собирал грибы-ягоды, а ночами снова выходил к реке, спускал на воду пень и отдавался на милость Глухой Вильвы. Потом, когда его, совсем ослабевшего, одним утром выловил в низине старый местный охотник и припрятал на заимке, Игорь понял, почему ему повезло. Конец лета в этих краях — не самая теплая пора, осень, а за ней зима приходят скорее. Но август для заблудившегося в тайге не слишком губительный месяц. Придется потерпеть комаров и мошку, но все же лучше, чем холод и голод.

Охотник спокойно воспринял тот факт, что спасает беглого заключенного. К советской власти, особенно к ее карательным органам, жители окрестных сел относились с глубоко скрытой враждебностью. К тому же таежник на своем веку достаточно встречал уголовников, чтобы уразуметь, что Игорь отличается от типичного каторжанина. На слова его благодетель был скуп. Продержал в лесной избушке несколько дней, пока борода беглеца не стала жестче. А тогда тайком привел к себе домой.

Деревенский уполномоченный милиционер вполне мог получить информацию про бегство. Так что новый человек привлекал внимание. Из-за этого спаситель, который оказался бродягой и жил на дальней околице, вывез Вовка из деревни сам — нашел повод поехать в район, запряг телегу, забросал Игоря пустыми мешками, сверху привалил полными. Предупредил: в Соликамске распрощаются, дальше дела Игоря его не касаются. Но доброе дело напоследок сделал — передал подопечного из рук в руки поселенцу — латышу.

Так Игорь попал к людям, которые точно не собирались сдавать его ни при каких обстоятельствах. Очень быстро узнал: пятидесятилетний сельский учитель Арвид и его дочь, двадцатилетняя Зента, от рождения кривенькая на левый глаз, высланы сюда зимой сорок первого. Вместе с другими, кто не принял новую власть в Литве. Учитель математики при этом не слишком уважал сторонников Ульманиса[8], имея на то множество причин. Русский язык Арвид выучил в ссылке достаточно прилично. Но словарного запаса все равно не хватало, чтобы объяснить Вовку: самопровозглашенный президент Латвии на самом деле был с диктаторскими замашками. Однако это не давало ему никаких оснований без сопротивления пускать большевиков в свою страну и поддерживать красный режим. Правда, начиная доказывать, что собственная, национальная диктатура всегда может быть лучше диктатуры чужаков, путался, сбивался с мысли и в итоге прекращал разговор до следующего раза.

Сам же Игорь слушал его сдержанно и старался не вступать в дискуссии — они очень напоминали болтовню политических заключенных, а принимать их выводы относительно власти рабочих и крестьян Вовк далее не мог себе позволить. Хотя чем больше видел, слышал и переживал, тем чаще ловил себя на мысли: те, кто имеет такие взгляды и высказывает подобные мысли, все же в чем-то да правы. И сделанные выводы уже не считал для себя крамолой.

Те несколько дней, которые Игорь скрывался у литовцев, ссыльные рисковали не меньше, чем беглец. Благо нужный адрес он нашел достаточно скоро, после чего своеобразную эстафету принял невысокий, почти карликового роста человек с нездорового цвета кожей лица и цепким, пронзительным и опасным одновременно взглядом. Назвал он себя Гулей, пояснив — сокращенное от прозвища Гулливер. Верно, как еще прозвать человека такого роста… От Гули узнал: подлый Голуб тоже дал о себе знать, но ему, как на беду, повезло.

— Не понял, — удивленно произнес тогда Игорь. — На чью беду?

— На нашу. На мою, наверное, — уточнил Гуля сипловато. — У нас своя почта, с зонами связь поддерживается. Тут же не большая земля, Соликамск, нашего брата везде полно. Советская власть, мусора — ширма. Они думают, что все держат. На самом деле им позволяют, и они это знают.

— То есть?

— Край весь поднимется, коли что не так. Красных наши не любят. Ссученных — также. Чуть затлеет — все, пусть сливают воду. Резать красную масть начнут люто. Пока они под ружье своих поставят и подтянут, разгорится кругом. Знаешь, как в каторжном краю бунтовать умеют?

— Не знаю, — признался честно.

— Друг за друга стоят. Ну а Голуб твой.

— Не мой.

— Пусть не твой — просто Голуб. Сука он. Про него плохая весть пришла. Уже после того, как вы подорвали. Чтобы долго не грузить, эта гнида фармазонская как-то так нашаманила, чтобы с Прошей нашим, царство небесное, в тайгу пойти. Будто кого-то там прижал, а потом, после всего, урка прозрел, покаялся, братве в ноги падал — не наказывайте. Палец отрезал.

— Кто? Кому?

— Жук тот. Сам себе. Как наказание. Или в петушиный угол, или палец долой перед честным народом. Ну его, не про то сказ. Говорю же, наши ждали Балабана. Думали, вместе с Голубом придет, тут мы ему и предъявим. Голуб прилетает сам. Двинул, говорит, кони старик, не выдержал перехода. Мой косяк, признаю — хотел немного подержать его в надежде, пусть успокоится, проявится. Выкупил, падлюка хитрая. Где прокололись — не знаю, но когти он рванул, аж задымило.

— Без документов?

— Как есть. Но такое животное в огне не сгорит, в воде не утонет, без мыла в жопу пролезет. Мусорам не сдаст, западло. Где-то потерялся. Будут искать, может, найдут. Тогда уже телиться не станут, приговор готов.

Игорь с детства и юности знал, как живет уличная босота и мелкий криминал. И по каким законам устраивает свою жизнь. Но только сейчас в полной мере осознал масштаб охвата огромной страны преступной империей. Государство в государстве, вывод однозначный. Причем это государство, пусть и горько признавать, работало в разы эффективнее, чем власть, которая вроде бы должна была с криминалитетом бороться. Вместо того все силы колоссального аппарата направлены не на фронт, а брошены на зачистку антисоветских элементов.

Возможно, от таких, как он, больше вреда, успокаивал себя Игорь. Особенно во время войны. Но крамольные выводы и тут напрашивались. Литовский учитель Арвид, высланный за то, что не принял новую власть, — неужели он точно такой же преступник, как Голуб? Или редактор районной газеты откуда-то из необозримой глубинки, с которым Игорь познакомился в лагере. Того посадили еще до войны. Вина его в том, что рамочка вокруг портрета товарища Сталина в передовице оказалась слишком темной и напоминала траурную, а это диверсия. Почему же его недосмотр — тяжкое преступление, а сам редактор не менее опасен, чем сам Балабан…

Так или иначе, словам Игоря поверили. После чего волю покойного Балабана исполнили, превратив Вовка в Волкова. Теперь он стал вором, который отбыл положенный срок, имеет справку про освобождение и направляется по месту постоянного проживания, в Московскую область. Правда, глубоко в кармане хранился другой документ, который делал Игоря Волкова красноармейцем, комиссованным после госпиталя.

Справка про увольнение позволяла добраться из Соликамска до Перми без препятствий и лишних подозрений: комиссованных вокруг хватало. Далее же преступная биография уже была не нужна. В Московской области списанный из армии боец — достаточно привычное явление.

А там, куда Игорь собрался ехать дальше, на украинской территории, с такими документами вообще не возникнет проблем. На человека, который после ранения возвращается бог знает куда, потому что во время войны потерял всю свою семью, никто не обратит внимания. Если, конечно, Игорь Волков сам его к себе не привлечет…

Ехал на перекладных, стараясь не мозолить никому глаза и по возможности раствориться в серой массе таких же проезжающих. На счастье, много людей возвращалось из эвакуации. Народ был при всей своей однородности довольно пестрым. Затесаться и затеряться в нем оказалось не слишком сложно. Обойти Москву не вышло, и, оказавшись там, Игорь ощутил всю полноту опасности. Советская столица жила в усиленном режиме, нарваться на какую-нибудь проверку и погореть на ровном месте можно запросто. Едва пережив те несколько часов, Волков правдами и неправдами, отдав почти последние деньги, втиснулся в вагон ближайшего поезда, что отправлялся в киевском направлении. Уже ступив наконец на перрон родного города, вдруг понял: со времени побега прошло немного меньше месяца. А казалось, одиссея затянулась на целый год.

С железнодорожным сообщением из Киева складывалось иначе. Быстро восстанавливали рельсы, и по ним грохотали воинские эшелоны, на Запад, к линии фронта, которая еще пролегала по украинской территории. Гражданские пассажиры могли выехать в западном направлении разве что на перекладных. Но Игорь теперь стал еще осторожнее: голосовать на разбитых трассах считал более опасным, чем добираться железной дорогой. Однако судьба в который раз улыбнулась: ему удалось напроситься в товарный вагон, доехать до Проскурова, а оттуда уже рукой подать.

В сам Сатанов Игорь попал в конце августа. Сразу пошел на биржу труда, показал документы. Сомнений они не вызвали. Никого не интересовало также, как и почему комиссованный гвардии ефрейтор Волков оказался именно тут. На правах фронтовика получил место сторожа в недавно отстроенном Доме культуры. Ему была положена и рабочая карточка. Правда, пришлось договариваться неофициально. Ефрейтору Волкову, как уволенному из армии по причине ранения и контузии, закон еще давал дополнительный паек. Но в поселковом совете, притворив плотнее двери, чиновник намекнул: вот если бы товарищ Волков отнесся с пониманием к тому, что этих благ именно сейчас не получит, вопросов к нему не будет никогда и ни у кого. Ладно, решил тогда Игорь, всем надо жить. Так и сказал вслух. После чего толстяк с бельмом на глазу — тот самый поселковый служащий — долго, даже заискивающе тряс ему руку, заглядывал в глаза, прозрачно обещал помогать в случае чего.

А когда нашлась крыша над головой, Волков сделал для себя окончательный и необратимый вывод: Бог — он все-таки есть. Что бы ни говорили коммунисты. Просто у каждого свое представление о Всевышнем. А тот как высшая сила защищает каждого, кто вдруг перестает в нем сомневаться.

На квартиру его взяла старая, но еще крепкая баба Надя, чья хата стояла на окраине Сатанова. Лес начинался сразу за ее огородом. Стоило лишь перейти небольшую, метров сто, открытую, кое-где поросшую кустами поляну.

Хатой бабы Нади улица заканчивалась, от остальных построек отделяли два дома, дотла сожженных немцами. За несколько недель перед отступлением эсэсовцы накрыли там партизанскую разведку, окружили, подожгли огнеметом. На беду поднялся сильный, совсем не мартовский ветер. Пламя перебросилось на соседнюю хату. Испуганные люди выжили чудом — успели спрятаться в погреб, а ночью осторожно выбрались из-под пепелища и убежали в лес. Хата бабы Нади уцелела и с того времени оказалась будто искусственно отрезанной от других соседей.

Когда Игорь увидел ее, пришло в голову — она оторвана от остального мира.

Его это устраивало.

Не успел он освоиться в маленькой комнатке на узком лежаке — из Каменца приехал припавший дорожной пылью ЗИС. Из него вышел деловой, круглолицый, абсолютно лысый подполковник инженерных войск. Вместе с ним прибыла встревоженная, озабоченная и заметно уставшая женщина не первой молодости, очень похожая на хозяйку Волкова: такая же некрасивая, грубоватая, только морщин меньше. Водитель, усатый молчаливый сержант, принес ведро воды и принялся мыть запыленный автомобиль.

Гости же стали брать бабу Надю штурмом. Из короткого и нахрапистого разговора Игорь понял, что некрасивая молодуха — единственная бабулина дочка, подполковник — ее муж. У них недавно родился ребенок, а военный инженер постоянно в разъездах, потому что в тылу есть чем заняться. Живут они в Каменце-Подольском. Квартира казенная, паек усиленный, няньку держать не хотят. А помощь там, где младенец, крайне нужна. Так что бабу Надю решено забрать с собой на неопределенное время. Та поворчала, по сути, ее сдерживало только нежелание бросать хату без присмотра. Увидев квартиранта и узнав, что он комиссованный ефрейтор, подполковник в приказном порядке велел Игорю оставаться тут, будто на боевом посту, и блюсти порядок до возвращения хозяйки.

Баба Надя намекнула, что картошку еще не выкопали. Старший офицер быстро решил и этот вопрос. Сколько там того огородика! Сержант-водитель на пару с жильцом, вооружившись лопатами, за несколько часов с ним управились. Картошку загрузили в багажник, по справедливости оставив один мешок Игорю. Тем временем подполковник забрал тещу. Так уже под конец дня Волков неожиданно для себя, не зная, как радоваться такому чудесному стечению обстоятельств, остался сам в хате, которая стояла на отшибе.

Чего еще нужно человеку, который не хочет привлекать к себе лишнего внимания?

Но потом, когда все так удачно сложилось, Игорь почувствовал внутри пустоту и неуверенность. Потому что, спрятавшись от враждебного мира, не представлял, что и как делать дальше.

Он вырвался из лагеря. Выжил. Имеет новые документы, начинает новую жизнь.

Только новым человеком он не стал.

И Лариса тут, рядом. Волков рискнул всем ради этого — возможности вырвать жену и сына из цепких лап Сомова. Отказываться от своих намерений Игорь не собирался. Теперь нужно придумать, как это воплотить. Ведь придется раскрыть себя, поставив тем самым крест на нынешней заботливо выстроенной легенде.

Игорь не представлял, какое будущее ожидает Ларису с ним таким. Не придумал он и как свести счеты с ее действительным мужем, офицером НКВД. Хоть и верил жене, но все равно должен был разобраться — вдруг женщина сама, по доброй воле решила быть с другим.

Словом, для Игоря в Сатанове все только начиналось.

Ларису он уже видел. Сторож Дома культуры не мог пропустить мимо учительницу, ведь оба здания расположились рядом, здесь же разместили библиотеку. А без книг учителю никак. Пока что Игорь старался не часто попадаться ей на глаза, не проявлять себя. Женщина спокойно кивала при встрече. Она либо не узнавала его, либо, как предположил Волков, не могла поверить, что ее бывший муж вдруг, ни с того ни с сего, перелетел сюда, на Подолье, из Пермского края, будто на волшебном ковре-самолете.

Хорошо. Нужно терпение. Игорь не торопился.

Пока местным, включая милицию и НКВД, вообще не до него.

Когда он появился в Сатанове, тут были взбудоражены появлением бешеного волка.

3

— Вы можете это сделать?

— Теоретически, Андрей, образования у меня хватает. Практически — не гарантирую.

— Что мешает?

— Я не судебный медик. Не эксперт-криминалист. У меня опыта нет.

— У нас на фронте в полевых условиях раненых оперировал ветеринар. Никто этого не знал. Когда спас он от верной смерти восьмерых бойцов и командиров, другим стало все равно, каким быкам он когда-то в своем колхозе хвосты крутил.

— Спасибо за сравнение, Андрей.

— Мне некогда извиняться, Саввич. Вы можете провести такой анализ тут, своими силами?

Доктор Нещерет откинул простыню с Любиного тела. В который раз взглянул на уродливую рану с высоты своего роста. Тогда нацепил очки, наклонился, присмотрелся внимательнее. Делал это не впервые, всякий раз давая Левченко надежду. Да и сам Андрей почувствовал: врачу после их недавнего разговора очень хочется провести анализ слюны, которая осталась на тканях жертвы. В том месте, где ее прокусили зубы хищника.

Когда в морг примчался встревоженный и одновременно разъяренный Сомов, слухи про очередное нападение зверя успели разойтись чуть ли не по всему Сатанову. Под больницу, куда Левченко с подоспевшим доктором привезли тело, сбежалось десятка два человек. Их пригнали гнев и страх. До сих пор волк таился в лесу, и с этим, несмотря на ужасную гибель людей, сатановцы как-то мирились. На то и чаща, чтобы хищник караулил. В конце концов, есть старая как мир поговорка: волков бояться — по грибы не ходить. Но этой ночью зверь будто нарушил какой-то неписаный, заключенный с самой природой договор: территория волка — лес, к людям не заходить. Тот, кто собирался в лес, должен был принять факт: там встретится с волком. Уже после второго нападения местные жители по грибы-ягоды стали ходить только группами.

Теперь же волку стало тесно на своей территории.

Это значит, что в поселке точно так же опасно, тут не спрячешься.

Андрею пришлось вызвать из отдела подмогу. Десять милиционеров оттеснили людей от здания больницы. Немного позже более многочисленная толпа собралась уже возле здания милиции, требуя от начальства в лице Левченко немедленно начать облаву, выследить хищника и убить.

Андрей терпеливо разъяснил людям: сейчас уже ночь, искать зверя в такую пору бессмысленно, с утра он лично займется. Хотя тут же добавил, когда народ немного успокоился: ни органы милиции, ни тем более НКВД на самом деле не имеют полномочий заниматься отстрелом волков и других животных. Должно поступить официальное распоряжение. До того времени в Сатанове можно объявить комендантский час, чтобы люди не шлялись по ночам.

Снова послышались возмущенные выкрики. Левченко предложил: раз такое средство не годится, придется самим быть внимательными, заботиться о своей безопасности, сидеть по вечерам дома. Людей вроде бы немного отпустило. Андрей с чувством выполненного долга попросил народ разойтись. Люди охотно разбежались, вспомнив, что на дворе все же ночь, а волк еще не убит.

Однако Андрею легче не стало. Призывая всех сохранять спокойствие и обещая навести порядок, Левченко обманывал сам себя. Заодно — доктора Нещерета, которого невольно втянул в историю, сделав своим сообщником. Ему единственному поведал о том, кого или что видел при свете полной луны. Тут же выругал себя за несдержанность. Но оправдался: зрелище было настолько непонятным, настолько поразительным, что хотелось рассказать кому-то немедленно. Хорошо хоть доктору — ведь вполне мог напугать страшной сказкой Полину Стефановну.

До набега Сомова они успели переговорить очень коротко и содержательно. Антон Саввич сразу спросил, готов ли Андрей признать: стрелял не в человека, который почему-то убегал от него на четвереньках, а в большого зверя. Им может быть волк. Левченко понял: Нещерет прав. С места нападения, от мурованной стены, убегало необычайно крупное существо, которое — с этим Андрей тоже, сцепив зубы, соглашался — могло в полумраке показаться большим, чем оно есть на самом деле. Впечатление усиливало лунное сияние.

А еще — та странная история с анализом слюны. Левченко не считал себя подверженным разным сторонним влияниям, однако согласился: не доказано, что горло предыдущей жертвы мог перегрызть человек.

Стоило Андрею попасть в соответствующую атмосферу, как он был сбит с толку, ведь все срасталось: причудливые подозрения, осторожные слухи про оборотней, которые уже не первый месяц распространялись по Сатанову, да и нападения волка всякий раз выпадали на время полнолуния.

Сюда прибавляется обостренное чувство вины, не без того. Левченко же мог не дразнить девушку, спокойно проводить ее домой. Кто знает, вдруг уберег бы… Словом, тут даже человек, который привык мыслить рационально, начнет сомневаться в себе.

Но Андрей загорелся возможностью сделать анализ слюны, оставленной на пораженных тканях кожи мертвой Любы.

Когда появился Виктор Сомов, они прекратили опасный разговор. Для всех, в том числе для начальника отдела НКВД, приключение должно остаться очередным, пятым с момента возвращения в Сатанов советской власти, нападением хищника на человека. Именно так, никаких других версий. Впрочем, капитана подобная установка сверху совсем не успокаивала.

— Что это значит? — гаркнул он, ткнув пальцем на труп.

— Мертвое тело, — сдержанно ответил Игорь.

— Ты у меня еще поразглагольствуй. — Сомов сказал так по привычке, совсем без злобы, бегло взглянув на девушку. — Снова запугивание. Террор. И не говори мне больше ничего.

— Вы думаете, товарищ капитан государственной безопасности, кто-то засел в лесу и натравливает на людей бешеного волка? Выпускает его, давая команду «фас»?

— Я допускаю какую угодно мысль, товарищ Левченко, когда речь идет о подрывной деятельности антисоветских элементов.

— Почему же тогда такую тактику не могут выбрать бандиты Жоры Теплого?

— Все может быть, старлей. — Сейчас Сомов говорил очень серьезно. — Хотя бандиты… Чего они хотят? Грабить, людей убивать, когда им оказываются наименьшее сопротивление. Представителей власти в том числе. А вот для националистического подполья подобные фортели — запугивание. Террор, не иначе. Эти так называемые повстанцы, враги советской власти, убивают играючи, из голой ненависти. Ну хорошо. — Он взглянул на наручные часы, быстро поправился: — То есть ничего хорошего на самом деле… но… ладно… напишешь мне рапорт. Я со своей стороны дам знать в область, ситуация нештатная. Пусть скажут, что с волками делать. И стоит ли что-то делать вообще.

— То есть на тормозах спустить?

— Двуногих хищников хватает, Левченко. Банду Теплого никто с тебя не снимал, и это задание номер один. Вот и составишь мне заодно план оперативно-розыскных мероприятий по Теплому. И еще такое… Два списка мне подготовь. Первый — новых людей, которые к нам сюда пробиваются. Тут, в тылу, сейчас всякой швали может быть навалом. Пользуются тем, что народ возвращается домой, на освобожденные территории. А ведь многих ожидает пустое место: там дом разрушили, там село сровняли с землей, где-то родных с корнем вырвали, дело обычное.

— К сожалению, — вставил Нещерет.

— А? Что?

— К сожалению, дело обычное, — повторил доктор.

— Я не плачусь, Антон Саввич. Констатирую факт — сомнительного элемента полно кругом. Значит, всех, кто в Сатанове недавно, мне на бумажку. Во второй список тех, кто может иметь отношение к так называемым повстанцам.

— Партизан?

— Бандитов, буржуазных националистов, немецких прислужников, — отрубил Сомов. — Убийство Тищенко, предшественника твоего, их рук дело. Тут ты ничего не скажешь против?

— Согласен.

— Вот так. По моей информации… Хм… Точнее, по ориентировке УНКВД области, в окрестных лесах орудуют их летучие отряды.

— Орудуют?

— Могут орудовать. У них есть определенная поддержка среди местных. Потому даже слабенькое подозрение о таких связях может пригодиться.

— Это дело милиции?

— Нет. Но милиция обязана предоставить списки неблагонадежных лиц в НКВД. Занимайся бандой Теплого. Слухи про оборотней пресекай. Кто начнет что-то брякать — за шкирку и ко мне, дальше уже не твоя забота. Что?

— Вы откуда знаете про оборотней?

— Слушай, Левченко, мы в одном месте живем, одних людей слышим. У меня жена учительница, не забывай. Дети все страхи пересказывают, которые от родителей дома слышат. Вот на какую панику делают ставку подрывные элементы. И я пошел.

Так что, снова оставшись наедине с мертвым телом, Андрей и доктор Нещерет уже не понимали, стоит ли после такого вообще возвращаться к прерванной беседе. Ведь какие угодно дальнейшие действия не улучшали ситуацию. Наоборот, могли спровоцировать еще большую опасность.

Тем не менее Левченко уточнил:

— Этот анализ — он сложный?

— Как вам сказать, Андрей. — Доктор поскреб ногтями под седым клинышком бородки, по привычке топчась и передвигаясь на месте. — При других, более благоприятных условиях, не очень. Нужно взять небольшой кусочек кожи вместе с мясом, хотя бы отсюда, — он слегка коснулся скальпелем центра раны. — Это называется биологический материал.

— Это ваша медсестра, — вырвалось у Левченко.

— Как для человека, который воевал, вы в самом деле слишком впечатлительны, Андрей.

— Если бы не говорил с Любой за двадцать минут до смерти. Хотя правильно, сейчас это, личное, мешает. Давайте дальше.

— Значит, получаем биологический материал, — Нещерет словно читал лекцию студентам, в глазах блеснул еле заметный огонек увлечения своим делом. — Его нужно зафиксировать от дальнейшего распада.

— То есть?

— Чтобы не гнило, — терпеливо повторил доктор. — Для этого сгодится формалин. Можно обычный медицинский спирт. Но это хуже, возрастают шансы уничтожить нужные бактерии. Потом еще разные процедуры… Не буду вас запутывать ненужными терминами. Вам же, Андрей, результат важнее.

— Вам разве нет?

— Мне тоже. Ну, к делу, — он потер руки. — В результате нам, возможно, удастся в полевых условиях выявить антигены.

— Что? С чем это едят?

— Вы плохо учились в школе, Андрей. Хотя… не уверен, что естественные дисциплины вам преподавали старательно.

— Может, объясните лучше? Потому что воспитывать и учить меня не нужно.

Нещерет вздохнул, шутовски закатил глаза.

— Это такие вещества, товарищ офицер, которые свидетельствуют про генетическое отличие. В нашем случае — того, кто оставил частички слюны на укушенном месте. Если изучить клетки даже под обычным микроскопом, можно с минимальной погрешностью выявить, кому эта слюна принадлежит. Мужчине, женщине или животному. Приблизительно так, кстати, провели тот анализ, результатами которого вы меня пытались ошеломить.

— И ошеломил, разве нет?

— Интрига, Андрей. Заинтересовали, вот что существеннее. Именно потому я попробую пойти вам навстречу.

— Почему мне? Разве вам, Саввич, не интересно самому?

— Интересно. — Доктор сейчас ответил серьезно. — Причем очень интересно. А знаете, товарищ Левченко, что самое интересное? Для чего вам самому результаты такого анализа. И собираетесь ли вы обнародовать их хотя бы половине населения нашего и без того перепуганного Сатанова.

— Что вы хотите сказать?

— Верите в причастность к нападению на людей разных там повстанцев — или нет? Между нами, в это же готов поверить разве что сам товарищ Сомов. А вы, Андрей?

— Может, и так. — Ощутив, что ступает на шаткую почву, Левченко произнес это осторожно.

— Ну, и что же вы готовы допустить о происхождении слюны по предварительному анализу? Ошибка — или все-таки человек напал?

Андрей не торопился с ответом, и Нещерет продолжил более уверенно:

— Так я закончу. Вы готовы к тому, что исследования ран у других, более давних жертв бешеного волка дали бы точно такой же результат? И если это так, признаете правдивость слухов о человеке, способном превращаться в волка? Или наоборот — поверите в волка, который во время полнолуния превращается в человека?

— Сказка…

— Наверное. Вы поверите в страшную сказку? А поверив, расскажете людям? Начнете искать для своего оружия серебряные пули?

— Почему серебряные?

— Другими оборотня не убить, Андрей. Так как, рискуете? Делаем анализ, добавляем себе знаний? Или многие знания — многие печали, как сказано у Экклезиаста?..

4

Настроение мужа Лариса научилась угадывать очень быстро.

С Игорем было сложнее. Они сблизились еще со школы. Годы вместе. Но даже после четырех лет в законном браке она не готова была признать, что досконально изучила мужа, которого давно впустила в свою жизнь. Узнав ближе его родителей, Лариса, в девичестве Ушинская, поняла, от кого ее парень перенял флер таинственности.

Вернее, это не была скрытность в прямом понимании. Точно так же не напускал он на себя ненужной загадочности, чтобы заинтересовать всех вокруг. По примеру родителей, Игорь старался по возможности держать дистанцию, будто находясь с окружающей жизнью на расстоянии как минимум вытянутой руки. Временами Ларисе хотелось поговорить с мужем, которого одновременно воспринимала как близкого друга, про все то ужасное, что чем дальше, тем чаще происходило в стране. Например, почему вчера принимали милых соседей у себя дома, а с сегодняшнего дня с ними лучше не здороваться… Однако он очень легко и просто, ненавязчиво выходил из небезопасных разговоров. Пытаясь сперва избегать резких однозначных оценок, а потом вообще обсуждать подобные темы.

Удивительно, но именно в таком поведении Лариса не видела трусости или слабости духа. Наоборот, держаться так означало иметь крепкие, тренированные нервы. И определенную силу, которая позволяет оставаться невозмутимым в моменты, когда другие начинают паниковать. Делая при этом непоправимые глупости. Способность мужа всякий раз принимать взвешенное, правильное решение, при этом не теряя лица, составляла для Ларисы тайну. Которую она в Игоре так и не смогла до конца разгадать.

А вот Виктор Сомов — полностью предсказуемый.

Когда он нашел их с Юрой, чтобы с места в карьер сообщить об аресте и осуждении Игоря, молодая женщина почему-то не имела ни малейших сомнений, куда разговор зайдет дальше. Так и случилось. Сомов не усложнил себе жизнь, хотя бы для приличия устроив Ларисе короткий период ухаживаний. Вместо того, не дождавшись, пока она дочитает короткое письмо мужа до конца, заявил: женой осужденного за политику лучше не быть. Уточнил: для ее ребенка лучше.

Лариса не успела возразить. Хотя и не слишком хотела — у нее просто не нашлось на тот момент нужных слов. Сомов же атаковал дальше. Пояснил буквально на пальцах: у него есть возможность быстро оформить ее развод с Вовком. Для этого следует написать заявление про нежелание дальше считаться женой врага народа. После того Виктор быстренько устраивает их брак, берет семью под опеку и, соответственно, на полное содержание и забирает с собой на место новой службы. Где бы они ни оказались, ему предоставляется жилье. Жена же офицера НКВД без проблем получает работу по специальности. Учитель математики? Пусть будет так.

Предположения подтвердились абсолютно точно. Разве что Лариса не могла предвидеть, в какой именно форме, каким образом Сомов предложит ей себя. Когда он разложил все по полочкам, все равно растерялась — настолько, что не имела сил сопротивляться его натиску.

Так она стала Сомовой.

Законный брак обязывал спать в одной постели и исполнять супружеские обязанности. Лариса приняла и это, ведь сама, без принуждения, в силу обстоятельств согласилась оформить отношения. Впрочем, во всем, связанном с постелью, складывалось не так уж плохо для нее. Когда наступила та самая первая брачная ночь, Сомов от неожиданной радости, что удалось без сопротивления завоевать женщину, которой давно домогался, напился. Все закончилось для него очень быстро, хотя сам новый муж, как убедилась потом Лариса, мало что запомнил.

Ей осталось немножко подыграть ему.

Тогда.

И в дальнейшем.

Позже и вовсе вздохнула с облегчением. Служба в аппарате УНКВД, потом — назначение в Сатанов, которое требовало еще больших сил, отнимали все время Виктора. Лариса даже научилась вычислять и предвидеть возвращение Сомова домой, чтобы к этому часу отправлять спать Юру и укладываться самой. Она слышала приход Виктора. Но лежала с закрытыми глазами, притворяясь уставшей и крепко спящей. И правда засыпала, когда Сомов, кряхтя, сопя, иногда отрыгивая ужин и почти всегда дыша перегарными выхлопами, устраивался рядом. В первое время еще старался чего-то домогаться, клал руку на бедро или ягодицу, слегка тормошил. Иногда Лариса изображала сонное: «Я сегодня так устала», но в целом взяла за правило не реагировать на подобные жесты.

В конце концов они привыкли друг к другу.

Это если не обращать внимания на припадки ярости, которые Виктор, к его чести, все-таки сдерживал при Юре. Но это совсем не означало, что ярость утихала. Может, если бы Лариса время от времени позволяла ей выходить наружу, этот неприятный груз не накапливался бы где-то глубоко внутри Сомова. Но она не могла ничего с собой поделать. Как только Виктор срывался, мигом натыкался на холодную стену сопротивления. Частично вооружившись наблюдениями, частично собственным опытом, Лариса убедилась: женщина в таком состоянии для мужчины намного опаснее, чем способная кричать и истерить в ответ, бросаясь взаимными обвинениями, вспоминая старые обиды и придумывая на ходу новые.

Так что стоило Виктору сейчас переступить порог, как она почувствовала: произошло что-то очень неприятное, нерадостное для него. И событие каким-то непонятным Ларисе боком касается ее.

— Юр, уроки сделал? — спросила спокойно, тем самым предостерегая Сомова от начала серьезного разговора твердым взглядом.

— Математика осталась.

— Почему ты всегда начинаешь со сложного? Наоборот, пока есть силы, щелкай то, что проще.

— Так математика ж не просто, мам!

— Кто тебе это сказал? Неужели для семилетнего мальчика сложнее, чем чистописание?

Лариса улыбнулась, поощряя и Сомова. Тот сухо кивнул, даже бросил:

— У меня никогда диктанты не получались. Учительница говорила: мои тетради нельзя показывать посторонним. Помнишь, Лара? Все еще смеялись.

— Было, — согласилась Лариса, еще немного оттягивая начало явно неприятного разговора.

— А почему смеялись? — поинтересовался Юра. — Мам, что тут смешного? Дядь Вить, а?

Так они договорились сразу, и на выполнении этого условия Лариса настаивала категорически — ее сын не будет называть нового мужа отцом, а Сомов ничего не будет делать для того, чтобы оформить усыновление.

— Понимаешь… Слушай, объясни ты ребенку, твои же диктанты.

— Глупости вообще-то. Ну, учительница у нас была странная. Она как-то, проверив его диктант, выдала перед всем классом: видите, это не написанный текст, это шифрограмма. Еще примут за вражескую тайнопись. Будет тебе, Сомов, веселая жизнь. Придется писать объяснительную где нужно, разборчивым почерком.

— А где нужно, дядь Вить?

— Где нужно — там и нужно.

Лариса промолчала. Сомов нарочно не сказал, что немолодая учительница, педагог старой закалки, не просто так рискованно пошутила. Она открыла тетрадь и показала всему классу его каракули. А потом кто-то стащил тетрадь и прицепил на доску в коридоре, где обычно висела рисованная стенгазета с карикатурами на школьных двоечников и хулиганов. Позже, уже по окончании школы, Лариса случайно узнала: первым делом, возбужденным Виктором Сомовым, как только он устроился на службу в НКВД, было обвинение той самой учительницы в подготовке покушения на товарища Сталина. Позднее в газете напечатали: разоблаченная заговорщица имела буржуазные корни, втайне ненавидела советскую власть, знала английский язык. И как английская шпионка переводила на английский подрывные, написанные троцкистами пасквили и переправляла их за границу.

Что ж, он именно сейчас вспомнил ту историю.

— Отдохни, Юра. Пока тепло и не темно, побегай на улице. Подыши воздухом, наберись сил. Математику сделаешь, я проверю, и сядем ужинать. Потому что у меня тоже кипа тетрадей, а там такая тайнопись…

Лариса махнула рукой, будто призывая всех не морочить голову. Юра любил, когда разрешали сделать паузу в уроках, подхватил легонькую курточку и побежал во двор. Оглянувшись ему вслед, Сомов тяжело прошелся, загремел табуреткой, сел, чтобы смотреть прямо на жену. Та, в свою очередь, отодвинула небольшую стопочку тетрадей, откинулась на спинку стула, поправила белую шаль на плечах, скрестила на груди руки.

— Что случилось? Только давай без ненужных вступлений, Виктор.

— Не мой метод. Правильно придумала пацана отправить. Я сам собирался выгнать.

— Выгнать?

— К словам не цепляйся. — Сомов кашлянул. — Я скажу, но он не должен знать, пацан. Ты должна. Вовк сбежал из мест лишения свободы, Лариса.

Она порывисто встала.

Слишком резко дернула стул, он не удержался и упал. И показалось — грохот от падения потряс комнату. Содрогнулась и сама Лариса. Сняла очки, положила на стол перед собой, уперлась сжатыми кулачками в столешницу, опустила голову, избегая взгляда Виктора. Затем, уже спокойнее, вернула очки на место. Подняла стул за спинку. Села, устроила на поверхности стола острые локти, сплела пальцы рук перед собой. Могло создаться впечатление — она молится. Даже самой Ларисе на короткий миг так представилось, потому что она спросила то, о чем обычно просят у Бога, услышав такое:

— Жив?

Видно, Сомов ожидал такой реакции, потому что к тревоге прибавилась нитка удовольствия.

— А тебе бы как хотелось?

— Смерть Игоря мне точно не нужна. Я вообще против, чтобы умирали люди.

— Война.

— Мне война тоже не нравится. То есть… Извини…

— За что?

— «Тоже» — не то слово. Не годится. Люди, конечно же, умирают не только на войнах. История знала болезни, эпидемии, голод. Немного больше, чем десять лет назад, мы такое поветрие пережили. Но эпидемию можно остановить, если начать лечить людей. Голода не будет, если всем дать поесть. Кого нужно вылечить или накормить, чтобы остановить войну?

— Ты учитель математики, Лара. Не политик, не философ. Я видел философов. Очень далеки от народа, очень. Потому трудовой лагерь для них идеальное место. Приближает людей к их настоящим потребностям максимально.

— Игорь тоже там был, верно? А он не философ.

— У нас не обязательно много философствовать, чтобы стать врагом народа. Особенно когда народ воюет с фашистами. На войне лучше меньше думать. Задумаешься больше, чем нужно, — станешь на вражескую сторону. В окопах не забивают себе головы глупостями, Лара. Там другие задачи.

— Ты говоришь так, будто сам сидел в окопах.

— Во-первых, я на фронте все-таки был. И ты это знаешь. Во-вторых, у каждого свой участок фронта и он защищает его так, как приказывает партия. Это тебе тоже известно.

— Партия приказала тебе посадить Игоря в лагерь?

— По приказу партии я разоблачаю врагов, Лара. Кстати, хочу тебе напомнить, раз уж мы завелись. Твой бывший муж — не враг.

— Ты признаешь это?

— Я никогда такого не утверждал, Лариса.

Сомов, тихо поскрипывая кожей сапог, пересек комнату, сел напротив жены, закинул ногу на ногу. Достав папиросы, хотел закурить — но передумал, примостил коробку на столе, накрыл рукой, похлопал ладонью. Повторил:

— Никогда не говорил я, что твой бывший — враг. Знаешь почему? Потому что, если бы он на самом деле был врагом, не загремел бы на пять несчастных лет. Он бы прямо там, на фронте, предстал перед военно-полевым судом. А потом, по приговору, — к брустверу. Законы военного времени, должна понимать.

— Почему же он тогда сидит?

— Уже не сидит. Бегает. Сделал себе только хуже, но про это в другой раз. Ему советская власть дала шанс, Лариса. Остановила за полшага от настоящей измены родине. Отправила на перевоспитание. Отсидел бы, повалил лес на благо народного хозяйства. Времени подумать достаточно. Теперь все поменялось.

— Как именно?

— Игорь Вовк сбежал. Значит, вне закона. Если не подохнет где-то в тайге, а каким-то чудом выползет, — его могут застрелить когда угодно.

— А если не застрелят?

— Добавят за побег. Это минимум десять лет.

— Вдруг не поймают?

— А тебе бы как хотелось?

Лариса закусила нижнюю губу. Сняла очки, легонько потерла кончиками пальцев глаза.

— Мне бы хотелось, Виктор, чтобы Игорь остался в живых. И его не нашли. Искренне говорю. Думай обо мне что хочешь. Ломать себе голову, какой ответ тебе понравится, мне неохота.

— Лара, меня полностью устраивает такой ответ. Другого я от тебя и не ожидал. Скажи ты что-то иное, тогда бы я напрягся, потому что не поверил бы. Спасибо за честность. От иллюзий относительно того, как ты относишься ко мне, я избавился давно.

— Они были, иллюзии?

— Были надежды, Лариса. Возможно, когда-то докажу, что я тебе не враг.

— Ты мне не враг. Я не буду спать с врагом в одной постели.

— Но я и не друг, — жестко ответил Сомов. — Раз уже зашла речь про нашу постель… Ты прекрасно понимаешь, что я сейчас имею в виду, когда напоминаю про твое отношение ко мне. Хорошо, достаточно. Ты не кривила душой, могу за это снова поблагодарить. Только позволь мне тоже говорить честно.

— Других отношений я не приемлю. Тебе это известно, Виктор.

— Конечно. — Сомов открыл коробку, взял папиросу. — Потому сказал тебе про бегство Вовка. Не то чтобы это государственная тайна. Наоборот, он в розыске. Чем больше сознательных людей в курсах, тем скорее беглеца схватят. — Пальцы стиснули пустой конец гильзы. — Мне сообщили про ЧП, потому что я все же имел отношение к его делу. — Губы сжали папиросу, в руках появилась спичечная коробка. — Хочу предупредить тебя, Лариса, чтобы в случае чего ко мне с твоей стороны не возникало никаких ненужных вопросов. — Чиркнул спичкой, поднес огонек к папиросе, прикурил, посмотрел, как он догорает, погасил тлеющий огонек возле самых пальцев. — Не знаю, что за черт дернул твоего бывшего рвануть из лагеря. Не представляю, куда он может податься. Но если когда-то, раньше или позже, Вовк нарисуется здесь, в этих краях… или где-то еще, куда меня переведут по службе… я его убью, Лариса. Не потому, что мы в детстве не мирились. Или из-за того, что он был твоим мужем. Он преступник, и я его убью.

Ответа не услышал.

Лариса и не искала его. Вопреки услышанному, не находилось слов. После такого лучше на что-то переключиться. И она, надев очки, поднялась и пошла к плите.

Как бы там ни было, а муж вернулся со службы. Хочет ужинать. У нее свои мысли — но и обязанности хозяйки никто не отменял.

Сомов курил, удовлетворенно следя за женой. Радовался сказанному. Душу грело понимание того, что Лариса не знает и наверняка и дальше ничего не узнает.

Например, того, что он живо интересовался обстоятельствами побега.

И буквально вырвал у коллеги из соликамского отдела НКВД важную для себя информацию.

Там, на месте, среди многих других опросили некого Божича, начальника оперчасти лагеря. По его показаниям удалось установить странное совпадение, которое могло как указать на след бежавшего, так и не иметь никакого значения. Выяснилось: лагерный кум взял Вовка в разработку, имел на ценного агента серьезные виды. Так что по собственной инициативе узнал и сообщил заключенному, где сейчас находится его семья.

И Вовк вместе с двумя блатными пошел на побег через несколько дней после того, как ему стало известно, что его бывшая жена Лариса в браке с ним, капитаном Сомовым.

Тогда екнуло. Виктор начал наводить справки дальше, и очень скоро выяснилось: с ворами у Вовка наладились стабильные контакты. Блатные почему-то доверяли ему. Из-за этого Божич решил начать активную оперативную разработку, не жалея времени и средств, даже подыгрывая Игорю. Один из беглых, старый авторитетный вор, чьим доверием пользовался Вовк, был найден в тайге мертвым. Кто-то его зарезал, но это не имеет значения. Сомову показалось важным другое: готовя побег, такие люди, как этот погибший авторитет, подходят к вопросу капитально.

Значит, Вовк мог стать его доверенным лицом.

Не без оснований считая себя опытным чекистом, Сомов провел параллель между Игорем и крепкими связями старого вора на свободе. Без них беглецу не удалось бы исчезнуть так надолго. Конечно, Виктор допускал, что тот мог просто не выйти из тайги. Но он не успокаивал себя этой мыслью. Учитывал время года. Август для того, кто тайгует, — не самый тяжелый месяц.

Следовательно, Сомов все-таки склонялся к возможному появлению Вовка неподалеку от его бывшей семьи.

Рано или поздно.

Завтра, через неделю или через месяц.

Никому эту версию не озвучив, Виктор решил ждать его сам.

Если он ошибается — Вовка когда-то все равно схватят и накажут должным образом.

Если же нет…

Хорошо жить и работать в маленьком поселке. Все на виду. Особенно чужие, приблудные, сразу привлекают внимание.

Таких по его приказу с недавних пор вносит в отдельный список начальник милиции Левченко. Вряд ли он кого-то пропустит.

5

Левченко прекрасно понимал, что при таких раскладах никаких следов вокруг остатков стены не обнаружить. Но как теперь, так и раньше милиция вообще не обыскивала территорию, где находили жертв волка. Вполне логично и обоснованно не считая место, где лежал разорванный человек, местом совершения преступления. Даже в свете последних, очень странных событий, Андрей все еще соглашался: нападение хищника — не криминальное преступление, скорее трагедия, несчастный случай. Допущение про существование оборотня до сих пор упрямо не укладывалось в голове. Большой зверь: вот во что готов поверить Левченко.

Однако обострившаяся потребность самому провести осмотр, пока доктор Нещерет возится со своими исследованиями и анализами, привела Левченко туда, где погибла Люба.

Было послеобеденное время. Солнце медленно двигалось к закату, но все еще светило ярко. Андрей нарочно подгадал момент, чтобы вокруг никого не было и его действия не привлекли ненужного внимания.

Пошел один.

Потому что как объяснишь кому-то, кроме Саввича, почему решил поискать именно человеческие следы?..

Вот именно.

Не теряя времени зря, Андрей вошел в ворота, под прикрытие каменного прямоугольника. Крыши не было, лучи уже били не прямо в середину. Хотя остатки каменных стен давали тень, света все равно должно было хватить. Знать бы, что собираешься разглядеть.

Став спиной к проему, Левченко, плюнув на устав, засунул руки в карманы галифе. Прищурился, пытаясь представить, как все могло произойти. Пробовал делать так и раньше. Но здесь и сейчас действия напоминали следственный эксперимент.

Хищник наверняка забежал сюда. Подстерегал жертву внутри. Люба ничего не подозревала, проходила мимо много раз. К тому же ее в тот момент охватили другие чувства. Они вели вчерашнюю партизанку вперед, приглушили чувство опасности. Девушка вообще не представляла, кого нужно бояться после войны. Конечно, знала про нападения волка, как и все в Сатанове. Только он в лесу шастает. Она же двигается по хоженой сотни раз тропинке.

Андрей крутнулся на пятках, развернулся лицом к выходу.

Вот Люба проходит мимо. Напали стремительно, девушка не успела испугаться. Наверное, начала с ужасом понимать, что же происходит, когда хищник затащил ее сюда.

Стоп!

Тащил.

Каким бы большим ни был волк, четвероногие шутя сбивают человека с ног одним прыжком. Но не всегда легко оттащить добычу в безопасное место. При этом девушка могла хотя бы раз крикнуть, просто от неожиданности.

Кто знает, может, Люба и кричала.

Но Андрей снова отмотал мысленно назад. Кое-что прикинул и категорически признал: в то время он шел этой самой дорогой. Когда на девушку напали и стали убивать, между ним и холмом, на котором высилась старая стена, была где-то сотня метров. С такого расстояния отчаянный звонкий женский крик до него долетел бы.

А он ничего не слышал. Совсем ничего.

Вывод не заставил себя долго ждать.

Левченко упрямо не позволял себе признавать потустороннее вмешательство во всем, что произошло. Но ситуация выглядела красноречиво. Тот, кто подстерег Любу и накинулся на нее, не дал ей крикнуть. Зажал рот, иначе никак. Горло порвал позднее. Однако бешеный зверь, раскрыв пасть, не способен вцепиться в горло жертве. Тем более двуногой. К тому же в ночной темноте.

Волк также не в силах заткнуть лапами девушке рот. Допустить подобное — еще большая вершина абсурда, чем убедить себя в существовании человека-волка.

В таком случае, признал Левченко, на Любу, как и на предыдущих бедолаг, напал человек.

Настолько сумасшедший, что царапает тела огромными острыми ногтями. А шею терзает зубами.

Вариантов два.

Первый: танцевать дальше от такой версии, ища человека, который сошел с ума.

Второй: согласиться — где-то в окрестностях завелся настоящий оборотень. Который в полнолуние превращается из волка в человека.

Допущение номер один непрямо будет играть на версию Сомова про сознательное запугивание местного населения не такими уж мифическими повстанцами. Мол, все они там, националисты, в какой-то мере сошли с ума. Версия номер два… Гм, признание этого варианта вообще никуда не приведет.

Андрей вышел из-за стены, осторожно побрел к тропинке, внимательно, до легкой боли в глазах всматриваясь себе под ноги. Никаких следов волочения. Что ж, этого следовало ожидать. Вокруг топтались не только они с подоспевшим Нещеретом. Приехали из больницы санитары на телеге. Потом милиционеры были, из отделения, да и любопытного народу набежало из ближних домов. Вот народ, боятся, дрожат — но не расходятся. В это время сентября земля сухая, следов не найти.

Стоп.

Почему?

Кто сказал?

Левченко быстро обернулся назад, зашел вовнутрь каменного сооружения, наклонился, потом присел. Провел ладонью по земле. Тут хоть не так сухо. Конечно, не слишком и влажно, однако земля была достаточно мягкой для того, чтобы на ней могли остаться более четкие следы, чем снаружи. Могли… Нету. Если были, все тоже вытоптано. Вытягивая загрызенную Любу отсюда, Левченко в тот момент меньше всего думал — не наследи. Сюда еще заходили потом взрослые обутые мужчины, слабенькие отпечатки подошв накладывались друг на друга, и такие узоры из следов ни о чем рассказать не могли.

Выйдя обратно, Андрей повернулся лицом к лесу, пытался вспомнить, как именно бежало от него жуткое существо, вслед которому он стрелял. Прикинув наконец линию, указательным пальцем передвинул вверх форменную фуражку и двинулся вперед, снова вглядываясь перед собой. Сбитые травинки, кочки, ямки, кое-где — кротовины. Кто убегал здесь в лес, дальше совсем не ясно. Правда, из Левченко еще тот следопыт. Но тут даже сам Кожаный Чулок, знаменитый охотник из американских лесов и прерий, о котором читал в детстве, вряд ли справился бы.

Так, не спеша, ничего не вынюхав, он добрался до опушки. На пути попался куст боярышника. Андрей шагнул в сторону, собираясь обойти. Вдруг замер. Взглянул на невольную преграду внимательнее.

Сказал сам себе, будто убеждая:

— Ах ты сукин сын, мог и через куст рвануть. Или просто зацепиться за него. И не надо сейчас говорить «нет».

Коснулся рукой веток. Вроде бы ничего не нарушало их целостности. Кажется, живое существо не прокладывало себе через него дорогу. Но, сделав шаг вправо, Левченко был вознагражден за внимательность и терпение.

Сбоку выпирала ветка, длиннее других. На ее конце взгляд Андрея и остановился. Осторожно протянул руку.

Пальцы сняли серый клочок.

Не удержавшись, Левченко понюхал его.

Ничем не пахло.

Он никогда не видел живого волка, разве что в зоопарке. Но почему-то сразу поверил: вот так выглядит волчья шерсть.

Увидев и сорвав широкий лист подорожника, Андрей, как получилось, завернул в него трофей, так и не понимая, имеет ли находка отношение к ночному приключению и остальным нападениям на людей вообще. Но дальше в лес пошел увереннее, с четким убеждением: сейчас он взял верный след.

Вряд ли тут и теперь дальнейший поиск даст ощутимые результаты. Однако остановиться Левченко уже не мог, не хотел. Ступал аккуратно, стараясь не шуметь. Слушал птичий щебет, ощупывал внимательным взглядом каждый встречный кустик, вертел головой. Какое-то время двигался наобум, и вдруг застыл, присел, в движении ловко и легко вытаскивая пистолет.

Прислушался — ну как показалось?

Нет.

Где-то впереди и правда кто-то ходил, точно так же крадучись, как и он. Неизвестный и пока невидимый за деревьями двигался параллельным курсом. Фронтовой опыт вспомнился тут же. Андрей начал передвигаться совсем бесшумно и пошел на звук, стараясь шуметь не громче, чем лист, падающий с дерева.

Скоро рассмотрел того, за кем невольно начал охотиться.

По лесу шла женщина в длинной темной юбке, в кофте, с прикрытой платком головой и в мужских кирзовых сапогах. Они или оказались на размер большими, потому и делали движения женщины неуклюжими. Или неуклюжесть была вызвана желанием двигаться тише. В руке она несла плетеную корзинку. Андрей сразу прогнал мысль о том, что она ищет грибы: верх закрыт тряпкой — это то, что Левченко умудрился увидеть со своего места, спрятавшись за широким стволом.

Когда вышла на видное место, Андрей рассмотрел наконец-то профиль и узнал женщину. Катерина Липская, вдова, совсем недавно похоронила мать. Такая уж судьба — старушка пережила немцев, а как прогнали их, через месяц отошла. Сейчас Катерина жила вдвоем с сыном, мальчику лет одиннадцать, кажется.

При других обстоятельствах Левченко бы не удивился, увидев эту женщину в лесу. Грибы, травы, дикие яблоки и груши — все, что может дать лес в сентябре, люди брали охотно.

Но не после того, как в здешних лесах завелся бешеный волк-людоед.

Конечно, местные и дальше ходят в лес, ведь он их кормит. Только собираются теперь группами. И сто раз подумают, прежде чем решатся пойти. Липской это, похоже, не касается. У нее пацан на руках, а она смело идет в лес, откуда может не вернуться. На кого оставляет малого?

Ничего подозрительного Андрей за Катериной не замечал. Открытая, не отшельница, ведет себя как человек, которому нечего и некого бояться.

Но что привело ее в лес? Идет крадучись. Не хочет, чтобы ее увидели. Хотя логика требует взять с собой кого-то за компанию.

Странно.

Подозрительно.

Будто почувствовав что-то или услышав, Катерина замерла. Постояла так, спиной к Андрею. Медленно обернулась. Успев спрятаться за дерево, он одновременно присел, медленно лег животом на траву, распластался, перестал дышать. Сперва ничего не слышал. Но через несколько долгих минут женщина, успокоившись или прогнав свою тревогу, пошла дальше.

Левченко же не торопился вставать. Наоборот, осторожно перевернулся на спину, взглянул на небо, где молочного цвета тучки не спеша плыли мимо верхушек деревьев. Нащупал травинку, сорвал, засунул в рот, немного пожевал.

Вот такие, значит, дела.

Одинокая женщина не боится ходить с корзинкой в лес.

Или боится, как и все в Сатанове, но не идти почему-то не может.

Или не боится, потому что знает, почему бояться не нужно. Случайность, которая порождает массу вопросов к гражданке Липской. И он, Андрей Левченко, непременно ее спросит. Пока же просто возьмет на заметку.

Сплюнув пожеванную травинку, легко подхватился. Уже не слишком скрываясь, пошел назад, к тому месту, где оставил свой мотоцикл.

Доктор ждал. Но делиться результатами работы не спешил. Выражение лица подсказало, чего хочет Нещерет, — тревожного и вместе с тем нетерпеливого вопроса:

— Вышло, Саввич?

— Смотря что именно вы вкладываете в это ваше «вышло».

— Разве тут могут быть варианты?

— Все может быть, Андрей. Вот есть у меня результат, а вы разочарованно скажете: не вышло. И наоборот: я считаю — ничего толкового не достиг. Вывод слишком противоречивый, учитывая, гм, наши с вами полевые условия. Вы же все это примете без возражений. Что с точки зрения науки тоже не совсем правильно.

— Саввич, голову мне не морочьте. Между прочим, вот, сюда взгляните.

Осторожно, словно хрупкий стеклянный предмет, Левченко вытащил из нагрудного кармана кителя завернутый в подорожник шерстяной клочок. Вооружив глаза очками, Нещерет наклонился, вгляделся, потом взял листок за низ, поднес ближе к стеклышкам. Так же осторожно положил назад на стол, спросил:

— Или пес где-то бегал, который линяет. Или…

— …волк! — опередил Андрей. — Волк же, правда?

— Где вы это взяли? Хотя… догадываюсь. Решили землю носом порыть.

— Не землю. Но направление у вас правильное. Так это от волка?

— Я не зоолог, Андрей. С волками никогда дела не имел. Конечно, отличу шерсть животного от… — он замялся, явно подбирая удачное сравнение, — от… не знаю, от чего угодно отличу! Ну вас с вашей шерстью, в конце концов. Точно так же, если хотите знать, не угадаю по следам слюны животное.

Для этого нужны совсем другие условия, другое оборудование, не такой специалист, как вот я…

— Но слюну животного от человеческой отличите?

— Да, тут не ошибусь.

— Тогда начнем снова — удалось, Саввич?

Нещерет вздохнул:

— Наверное, больше тянуть нет смысла. Анализ вышел.

Доктор по привычке топтался на месте, передвигаясь в сторону, и тянул с ответом. Явно не возражая, чтобы ответ тащили из него клещами. Из этого Левченко уже понял, каким он будет. И все равно нажал снова:

— Что? Колитесь, Саввич, ну!

— Слюна человеческая. Вы это хотели услышать, Андрей? На нашу… мою медсестру Любу напал и перегрыз горло не человек. Но слюна человеческая. И все-таки это не совсем человек. Существо, либо раньше бывшее человеком, либо способное превращаться в человека. Правда запутанно? Бред, не так ли? Хотите, чтобы я закончил? Так я закончу. Возможно, очень возможно, что на других… другие… Словом, на всех людей нападало это самое… существо. Довольны?

— А ночью от меня убегал волк.

Это прозвучало очень буднично.

Левченко не ожидал от себя такой реакции. Так, будто человек-волк — обычный порядок вещей.

Война учит ничему не удивляться.

Глава пятая

«Чапаев»

1

Голуб узнал этот сломанный нос.

Увечье на лице сразу бросалось в глаза. Это не привлекало специального внимания, потому что вокруг сейчас хватало не только взрослых мужчин, но и женщин и даже детей, лишенных войной рук, ног, глаз. Рядом с безногим танкистом, у которого еще и обгорела часть лица, бородач с неуклюже вывернутым набок, расплющенным на переносице носом выглядел чуть ли не баловнем судьбы. Но взгляд Голуба зацепился за что-то знакомое — и он тут же отодвинулся в сторону, чтобы Офицер случайно его не заметил.

Почему и каким образом тот вынырнул именно в Сатанове, Голуб понятия не имел, но особенно этим не обеспокоился. Игоря Вовка он оставил на берегу реки, в тайге, возле подрезанного Балабана. Теперь Офицер тут, их пути пересеклись, и такой расклад Голуба не удивлял. Разве что в который раз получил подтверждение: мир на самом деле теснее, чем кажется. И сразу начал думать, чем грозит или, наоборот, помогает ему появление типа, с которым довелось вместе рвать когти.

Рассказать Теплому про Офицера нужно. Вряд ли он легавый, и там, в лагере, мусора провернули хитрую комбинацию с его вводом в ближний круг Проши Балабана. Конечно, от них можно ожидать какой угодно подлянки. Но на выходе любая игра должна была иметь старт и финиш. Реальной же, вменяемой конечной цели именно для такой долгосрочной комбинации Голуб со всем своим немалым криминальным опытом не видел.

Вывести на побег самого Балабана? Для чего? Ну, допустим, был план, но его и правда мог поломать Голуб. В таком случае для чего играть дальше?

Нет, сто пудов… Хорошо, пусть девяносто, железных девяносто, что Офицер выбрался из тайги. Ему тоже подфартило, и теперь они в одинаковом положении. Это может пригодиться Жоре Теплому — а может и не заинтересовать. Подумаешь, еще один бродяга-беглец. Толку с него.

Собственный вид Голуба позволял слиться с толпой и раствориться в ней. Старая, местами дырявая кожаная летная куртка поверх много раз стираной гимнастерки без ремня, такие же старые солдатские галифе, давно не чищенные сапоги. Вместо пилотки или фуражки — обычная кепка, козырек низко на глазах. К тому же старательно хромал, притворяться комиссованным после ранения помогала самодельная трость. В задымленную и заплеванную чайную при местном базаре зашел один из десятков тысяч неприкаянных горемык, одетых с чужого плеча. Подобные ему где-то в скитаниях или потеряли, или пропили все более-менее пристойное, что имели. И наверняка знают — никто нигде их таких с фронта не ждет, вот и пытаются хоть где-то кинуть якорь. Чтобы не скатиться в нищенство, потому что скоро зарядят дожди, дальше — холода, крыша над головой позарез нужна. Если повезет, то и пригреет какая невеселая вдова. Все ж таки руки-ноги при мужике, а хромает — так бог с ним, не так страшно, не человеческий обрубок.

Конечно, Голуба сейчас вдовицы не интересовали. Под видом комиссованного красноармейца, которому нужно за что-то зацепиться и на какое-то время осесть, он толокся среди людей, ненавязчиво расспрашивал о работе и будто между прочим намекал: мол, есть ли тут в селе военный склад? Фронт давно и быстро пошел вперед, однако склад остался. Поставили взвод солдат для охраны, командир наладил караульную службу. Но чем дальше, тем больше молодым здоровым бойцам надоедало сидеть в глубоком теперь тылу. Правда, не всем, кое-кто даже успел поджениться среди местных. Но приказа отправляться на фронт не поступало. Наоборот, часть склада переоборудовали под продуктовый, для местных нужд. Да и обмундирование новенькое осталось на балансе. Не только советское. В наследство от немцев, которые этот склад еще раньше оборудовали на околице, в старой конюшне, перешли комплекты формы и постельного белья достаточно пристойного качества.

Итак, с мая склад из сугубо военного, интендантского объекта превратился в целое структурное подразделение. Уже только стеречь его недостаточно: оброс тыловой бюрократией, которая нуждалась в кадрах. Так что «на складах», как говорили в Сатанове, можно было найти работу. Тем более вчерашним фронтовикам, которые имели целые руки и крепко держались на ногах.

Склад, вернее его содержимое, интересовал Жору Теплого уже давно. И подбираться туда нужно было долго и осторожно, шаг за шагом, не вызывая лишних подозрений.

Замысел был очень простой. Одним наскоком захватить все, что можно забрать со складов за раз. Марш-броском рвануть от Сатанова до Проскурова, там скинуть всю добычу оптом по заранее договоренной цене барыгам — и раствориться с живыми деньгами. На этом этапе Теплый рассчитывал распустить банду, чтобы потом, через какое-то время, встретиться подальше отсюда. Желательно в большом городе. В Киеве, а еще лучше — в Харькове, откуда до Жориных родных мест рукой подать.

Как успел убедиться Голуб, земля в Каменце и вокруг начинала гореть у Теплого под ногами. Потому тот обрадовался его появлению, пусть и устроил неприятную проверку. Ведь он — новый в этих краях человек, нигде не светился и способен передвигаться по городу и окрестностям свободнее других. Придумать соответствующую легенду — и можно посылать кента в разведку. Задание Голуба — вынюхать все связанное со складами.

Ясно, расклад смены караула вряд ли выйдет узнать. Такие вопросы сами по себе звучат подозрительно. Но стоит попробовать разговориться с кем-то из служивых. Они же скучают, когда идут в увольнение, — им некуда себя девать. Разве что чайная при базаре, ее мужчины не обходят, и бойцы, которые несут службу на складах, ничем не хуже. Какие еще развлечения в небольшом поселке…

Вот почему Голуб пошел в чайную.

Где и узрел Офицера.

Тот зашел в затянутое сизым табачным дымом помещение, сразу двинулся к самодельной фанерной стойке, поздоровавшись с несколькими знакомыми по пути. А Голуб, расположившись с кружкой пива в компании таких, как он сам, всего лишь в нескольких метрах от того места, немедленно закашлялся. Опустил голову, позволил похлопать себя по спине. При этом переместился так, чтобы Офицера ему перекрыл один из новых знакомых.

Из-за традиционного шума никто не обратил внимания на мужика, которому разбавленное пиво пошло внезапно не в то горло. Точно так же не обращали внимания здесь на безногого танкиста с баяном: даже тот, кто попадал в чайную впервые, узнавал: зовут его Вася. Калеку прикатывает сюда на самодельной тележке с колесиками дочка, девочка лет десяти. Доставляет аккуратно, ровно на время открытия. А когда пора закрываться — возвращается за папой. Денег баянисту почти не бросают, зато постоянно подкармливают и подпаивают, и вот таким, сытым и пьяненьким, ребенок забирает отца домой. Ведь иначе придется думать, как накормить героя войны самим — ее мама работала в одной из поселковых контор, упорядочивая бесконечные бумаги.

Взяв себе пива, Офицер на ходу плеснул немножко в подставленную кружку баяниста, перекинулся с ним несколькими фразами. О чем говорили, Голуб не услышал, да и не очень хотел. Стараясь не попадать в поле прямого зрения того, кто готов был убить его на берегу Глухой Вильвы, он не сводил взгляда с бородача. При этом поддерживал не слишком обязательную беседу с местными завсегдатаями. Долго Офицер в чайной не задержался, натянул кепку, вышел, махнув на прощание знакомым.

Сразу же попрощался и Голуб.

Он дал Вовку небольшую фору, а потом увязался следом.

Будний день клонился к вечеру. Игорь пересек базар, который начинал сворачиваться. Не оглядываясь по сторонам, двигаясь так, будто ему ничего тут не угрожает, довел шпиона до знакомого уже тому Дома культуры. Там Офицер о чем-то коротко переговорил с немолодым человеком. Тот пристроил на специальную доску с надписью от руки «Кино» самодельную афишу с рукописным: «Завтра по просьбам — „Чапаев“!» — а тогда, дружески хлопнув его по плечу, открыл двери и исчез внутри.

Первый порыв — подойти к дядьке с афишей и спросить, кто такой этот с бородой, — Голуб укротил. Причем с определенным усилием. Непременно же ляпнет потом Офицеру: мол, интересовался тобой тут один, будто между прочим. Вовк насторожится, потому что залег на дно, рыло в пуху, тени собственной шугается, факт. Так что решил пока прикинуть, кем его бывшего солагерника могут в этом Сатанове считать.

Ответ нашелся быстро. Не иначе пристроился Офицер тут, в Доме культуры. Придурился кем-то, тянет лямку обычного советского человека. Служит, получает продуктовые карточки.

Ну-ну…

Площадка перед домом была небольшая, однако довольно открытая. Оставаясь тут дольше, Голуб мог засветиться. Потому, забыв про свою главную цель, он отошел и расположился со своей тростью так, чтобы видеть крыльцо и входные двери. Не живет же Офицер там, не спит. Хотя… хрен знает, как тут у него все сложилось. Голуб приготовился ждать долгонько, даже начал думать, куда бы переместиться, поменять точку. Но меньше чем за час из помещения вышли один за другим несколько человек. Преимущественно женщин, если не считать пожилого киномеханика. Одна вела за руку мальчика лет семи, видно, брала с собой на работу. Офицер покинул здание последним. Сперва старательно запер на висячий замок входную дверь, потом обошел здание по периметру, закрывая снаружи ставни на окнах. Уже сгустились быстрые сентябрьские сумерки, и Голуб понял: рабочий день закончился. Значит, и правда пристроился здесь ловкий Офицер. Кем? Ключником… или сторожем, так, наверное, правильнее будет.

Не обращая ни на кого внимания, ведя себя на удивление спокойно, Игорь двинулся в сторону, противоположную той, где занял позицию Голуб. Тот же, снова дав ему отойти, похромал следом. Стараясь держать дистанцию и при этом не забывать хромать на ту ногу, на которую припадал.

Так Офицер вывел его через весь поселок на самую окраину. Где прошел мимо двух разрушенных хат, зашел в третий двор, крайний на этой улице, — дальше начинался лес. Перешел двор, ступил на крыльцо. Повозившись с замком, исчез в доме.

Голуб задумался. Итак, он выследил Офицера и знает, где его логово. Что это дает? Зайдя в ближайший брошенный двор, он присел за забором, закурил. Сделав несколько затяжек, сразу подхватился, погасил цигарку. В этих краях чужие не ходят, тем более не прячутся и не курят.

Судя по страшным историям о волках-оборотнях, которых ему довелось наслушаться в Сатанове, всякий незнакомец, особенно тот, кто скрывается на окраинах и возле разрушенных хат, вызывает нежелательное подозрение. Черт его знает. Вдруг за оборотня примут и на вилы, глядишь, наколют с перепугу. Лучше убраться от греха.

Еще раз зыркнув вокруг, Голуб легко перебрался через полуразрушенный забор. Оглянулся на дом, в котором исчез Офицер. Окно слабо светилось: зажег свечку или керосиновую лампу. Тихо сидит в своей норе, даже не знает, что уже рассекречен.

Сплюнув, Голуб захромал назад. По большому счету, в поселке его больше ничто не держало. Все, что хотел, он узнал. А ведь собирался еще днем возвращаться в Каменец, но решил на всякий случай чуток задержаться.

Так бы и прозевал старого знакомого.

Ну-ну…

2

Общее собрание Левченко проводил днем.

На вечерний киносеанс привезли «Чапаева». Директор Дома культуры ленту из области едва не зубами выгрызла. Даром что две недели назад, в начале сентября, уже крутили. У партизан директор была парторгом, сменив на этой должности убитого в бою мужа, секретаря партийной организации отряда. Отличалась грубым прокуренным голосом, могла построить комсостав. В самом Сатанове с ней мало кто желал заводиться серьезно. Андрей был уверен, что Парторгшу, как ее тут называли, побаивался даже Сомов. Хотя случая убедиться в этом не представилось: начальник отдела НКВД и бывшая партизанка странным образом почти не пересекались ни по делам, ни лично. Несмотря на это Левченко придумал для себя пояснение — главный местный чекист обходит Парторгшу десятой дорогой, и это начальника милиции вполне устраивало.

Сам же Андрей невольно принял ее удар на себя, заикнувшись про важность таких собраний и призвав провести их перед показом «Чапаева».

— Все равно же видели, Тамара Васильевна! Каждый на память знает, пацаны вон пересказывают!

— Товарищ старший лейтенант! — пробасила Парторгша в ответ. — Вы товарища Левитана по радио слушаете? Знаете, что наши войска окружили фашистов под Яссами? Котел им там устроили. Пусть варятся, паскуды, в своей смоле.

— Я слушаю сводки информбюро, Тамара Васильевна. При чем тут кино про Чапаева?

— Чувство победы, товарищ Левченко! На всех фронтах наши побеждают! Говорят, Финляндия вступила в войну, вместе с нами бьет общего ненавистного врага. А мне что предлагают в области? «Ошибку инженера Кочина»? «Бесприданницу», где красивую артистку в конце убивают? Или комедию «Сердца четырех»! Тоже мне, для поднятия боевого духа трудового народа в тылу! «Чапаев», товарищ Левченко! Только «Чапаев»! И я объясняю это товарищам в культотделе…

— Тамара Васильевна, разве Чапаева в конце не убивают?

— Демагогия, товарищ Левченко! Нашего Чапаева не убивают! Он гибнет за дело революции в неравной битве с врагом! А буржуйскую дамочку другой буржуй таки убивает! И правильно делает, между прочим! Гибель Чапаева тогда, в те времена, вдохновляет наших людей на победный дух теперь! Потому надо крутить сейчас именно это кино, товарищ Левченко, идеологически, я сказала бы — политически важно! Будете спорить?

— С вами тяжело спорить, Тамара Васильевна, — согласился Андрей. — Разве что грызться.

— Тоже нет смысла, кстати. Все равно вы свою лекцию не будете читать ни перед «Чапаевым», ни вместо «Чапаева».

Левченко вздохнул, представив, как с этой женщиной-кремнем приходилось уживаться партизанам и сейчас договариваться другим людям.

— Вы не понимаете. Не собираюсь я лекции читать. Но в поселке у нас тихая паника. Причина — никому не нужные сплетни про якобы волков-оборотней. Когда все испуганы, это способствует поднятию боевого духа в тылу? Наши войска громят фашиста на всех фронтах. А тут люди с наступлением сумерек прячутся по хатам, законопачивают окна и двери изнутри, собственной тени боятся. Нормально это, как вы считаете?

— Суеверия. Я воевала в здешних лесах. Оборотней не бывает. Временами некоторые двуногие страшнее оборотней. Или сами ими являются. Вы милиционер, товарищ Левченко, лучше меня это знаете.

— Знаю. Но это не означает, что гражданам не нужно спокойно, публично объяснить: оборотней не существует. А всякий, кто сеет панику, работает на врага. Помогает ему, деморализует население на освобожденных территориях. Недругам только того и надо.

— Кто же тогда на людей нападает?

— Тут другой вопрос. — Левченко в свете последних событий сам хотел бы иметь какой-то вменяемый ответ. — Милиция занимается, процесс идет.

— Волков ловит?

— Почему волков? Видите, Тамара Васильевна, и вы туда же! Умная женщина, воевали, награды имеете, член партии, вдова коммуниста, а туда же — волки…

— Люди хотят знать, что происходит в поселке.

— Так я вам о чем говорю! Видите, сами же согласны!

— Но перед «Чапаевым» будет выпуск хроники! Потом — сам фильм! Знаете, когда это закончится? Уже стемнеет! Люди боятся поздно ходить, товарищ Левченко! А вы же затянете время своей лекцией, или что там у вас еще? Разве я не права?

— Вполне, — пришлось признать Андрею.

— Предлагаю вам такой выход, — простила Парторгша, довольная очередной победой своих аргументов. — Соберите днем партийных работников, руководителей, поселковый актив, короче говоря. Проведите разговор с ними. А уже потом пусть ответственные товарищи говорят с людьми дальше, шире, как говорится. Принимается?

— Резонно, — согласился Левченко.

И вот в актовом зале, который при необходимости превращался в кинозал и площадку для танцев под патефон или баян, собралось десятка полтора людей. Может, это и лучше, решил Андрей. Все настроены по-деловому, меньше будет шума и глупых выкриков с мест. Поздоровавшись с некоторыми лично, остальным махнув, он сперва примостился на краешке сбитой на скорую руку сцены. Подумав, легко запрыгнул на нее, стал перед залом, будто лектор или на самом деле актер самодеятельного театра.

Начал без предисловий, без обязательных и поэтому лишних слов:

— Товарищи, вы знаете, почему я попросил вас сейчас собраться. Ситуация в нашем поселке сложилась не очень простая из-за всех этих. — Хотел сперва сказать «преступлений», потом «убийств», но в конце концов нашел, как показалось, более подходящее слово: — Из-за всех этих скоропостижных смертей. Не так давно тут еще были немцы. Годы оккупации, страх, потеря надежды. Но советская власть вернулась на Подолье навсегда. И хотя страна продолжает воевать, а наша доблестная армия бить врага, люди верят в победу и устали бояться. Ни для кого не секрет, что силы милиции ограничены. В то же время банды, которые состоят из дезертиров, предателей, воровских недобитков, поднимают голову. Вооружаются. Не дают нам с вами налаживать такую нормальную жизнь, которая возможна далеко от линии фронта в военное время. Мне приходится признать, что личного состава милиции не всегда хватает, чтобы дать бандитам и спекулянтам-мешочникам отпор. Что, товарищ Маковник?

— Вы будто оправдываетесь сейчас, — произнес с места глава местной парторганизации. — С ситуацией все ознакомлены. Конкретнее надо говорить.

— Речь идет о том, — упрямо продолжил Левченко, завершая предыдущую мысль, — что, когда милиция, грубо говоря, ловит бандитов, это все понимают. Но уже несколько месяцев мы находим трупы людей в окрестном лесу. Не можем объяснить толком, кто или что стало причиной скоропостижной смерти людей. Вот тогда начинают возникать и распространяться суеверные, страшные, никому не нужные слухи.

— Народ боится неизвестного, — вставил со своего места одноногий директор школы Иван Худолей. — Это только детвора у нас на перерывах в оборотней играет.

— Такое есть?

— Еще и не такое! Уборщицу, бабу Пашу, двое архаровцев так испугали! Подстерегли за углом и рыкнули в два голоса! Пришлось самогоном отпаивать старую женщину.

— То дети, — улыбнулся Маковник. — Им интересно.

— Вот видите, уже нащупали первую проблему, — оживился Андрей. — Нужно с родителями работу провести! Если коммунисты — по партийной линии! Потому что это никуда не годится!

— Ага! — подхватил ему в тон Худолей. — Точно, не годится. Один — Боря, сынок Кати Липской, почтальонши. Другой — дружок его новый, Юра, сын Ларисы Васильевны, учительницы.

— Жены товарища Сомова? — уточнил доктор Нещерет.

Его Андрей также пригласил. Присутствие человека, который знал больше других и столько же, сколько он сам, в непростой ситуации придавало уверенности.

— Его, — кивнул директор школы. — Вот что вы начальнику НКВД скажете? Кто с ним работу проведет? Пацанам десять и семь лет соответственно.

— Это имеет какое-то значение? — встрепенулся Маковник.

— Конечно имеет! — Худолей даже поднялся, опираясь на палку, и теперь повернулся лицом к присутствующим, явно собираясь перехватить у Левченко инициативу. — Война, дети, как ни крути, рано взрослеют. Не смотрите на возраст, каждый ребенок войны уже старше, чем в метрике. Я педагог, между прочим, еще с довоенным стажем, у меня грамоты почетные есть…

— К чему тут твои грамоты, Иван Григорьевич? — отмахнулся Маковник. — Не о них говорим.

— Не о них, — легко согласился тот. — В печь мои грамоты, пусть сгорят. Но детей я чувствую — вот! — растопыренная ладонь легла там, где сердце. — Война, в их головах это год за полтора, если не больше. Взрослыми рано становятся, это не новость. Только детьми остаются, факт. И передают своими поступками настроения взрослых! Наши с вами настроения, товарищи, об этом тоже не стоит забывать!

— К этому и вернемся, — подытожил Андрей. — И ближе к конкретике. Настроения тревожные. Да что говорить. Конечно, я не местный, хотя знаю каждого из вас, будто сто лет.

— А мы вас! — вклинился Маковник.

— Ага, спасибо. — Сбившись на миг с мысли, Левченко в который раз выдержал короткую паузу. — Итак, товарищи, я о чем хочу сказать. Возможно, в этих краях ходят какие-то старинные суеверия, которые пустили глубокие корни. Стою на квартире у нашей уважаемой библиотекарши, она провела ликбез. Прояснила, что в названии нашего с вами Сатанова ничего нечистого нет. Совсем другое происхождение, не от сатаны. Вообще она тут родилась и всю жизнь живет. Родители ее тут родились и прожили, и прародители…

— Товарищ Левченко, простите, но вы сейчас напоминаете попа! — пробубнила Парторгша. — Разное там церковное мракобесие. Сатану вспомнили, еще заведите, как на проповеди: Абрам родил Исаака, Исаак родил Якова. Вот я тоже из этих краев. Родители мои точно так же в Сатанове родились, какое это имеет значение?

— Имеет, имеет. Вот вы сказали: когда партизанили, ни разу не сталкивались с похожим нападением волков на людей. Хотя хищные звери в лесах — это естественно. Вы мне про реальность рассказали. Полина Стефановна рассказала несколько местных сказок, не то чтобы страшных — интересных. Но ни одна из них прямо не касается оборотничества в наших краях.

— И все-таки к чему вы клоните? — поторопил Нещерет. — Вода, извините, толченая в ступе.

— К тому, Саввич, к тому. На людей нападает зверь. Это факт, который не вызывает сомнений. — Сейчас Андрей начал озвучивать присутствующим часть своих выводов. — Другой свершившийся факт: раньше ничего подобного тут, в Сатанове, и в окрестностях местным не угрожало. Ни до войны, ни даже до революции. Были, конечно, случаи, когда хищник резал скот. Такое происходит везде в округе, не считается чрезвычайным событием. Как только волк без меры обнаглеет, собирается группа мужчин-охотников, они идут в лес и убивают хищника.

— Хочешь сделать точно так же, тезка? — спросил молоденький лейтенант Андрей Борисов, взводный с охраны складов, тоже приглашенный Левченко, с которым они, фронтовики, без церемоний перешли на «ты». — Облаву? Я автоматчиков выделю. Мои орлы совсем засиделись в казарме. Хоть какое-то развлечение.

— Мы не играем, Борисов. Для забавы кино придумали. Сегодня вообще «Чапаева» привезли. Бойцов, кто заслужил, отпускают сюда на вечер. Говорят, потом будут танцы. Под патефон. Трофейные пластинки, местные девчонки…

— Мои бойцы, тезка, уже сапоги гуталинят, кому подвезло.

— Ну вишь. А охота. Устроить можно. Тут у мужчин оружие на руках имеется. Просто я не думаю, что прочесывать окрестные леса сейчас самое время. Веду вот к чему. Нет почвы для суеверий, связанных с волками-оборотнями. Точно так же нельзя с уверенностью утверждать, что орудует огромный бешеный волк. Хотя бы потому, что нападения происходят со странной периодичностью. Каким-то непонятным мне образом они совпадают с так называемыми фазами луны.

— Извините, Андрей, — снова вмешался доктор Нещерет. — Полнолуние — атмосферное явление, если можно так сказать. Это как восход или закат луны, дождь, ветер. Природа, словом. Потому называть его «так называемым» — ошибка.

— Ладно, пусть, — легко согласился Левченко. — Это даже немного усложняет ситуацию. Каким образом полная луна прямо или непрямо влияет на очередное появление хищного зверя? Откуда он взялся, если никогда в этих краях ничего такого не замечали? Почему не убегает отсюда, а упрямо сидит где-то в логове? Я тут наводил справки, кстати. Нигде в соседних районах, в окрестных поселках похожего не фиксировали. Значит, что-то держит зверя именно тут, возле Сатанова! — Повысив голос, он тряхнул стиснутой в кулак рукой с выставленным вперед, словно указка, указательным пальцем. — Поняли теперь, товарищи, к чему я веду и для чего вас собрал?

Ответом было молчание. Кажется, теперь до присутствующих, тех, кто активно говорил, и тех, кто отсиживался молча, начал доходить жуткий смысл сказанного. Насладившись достигнутым эффектом, Андрей продолжил, уже нормальным голосом, не нагнетая:

— Начальник УНКВД товарищ Сомов убежден: волк тут ни при чем. Под хищного зверя, так сказать, работает человек или группа людей с целью запугать местное население. Это его версия. Он имеет на нее полное право. Я же придерживаюсь другой мысли: людей никто не запугивает, они сами боятся.

Левченко думал, что сейчас спросят, чего именно, но собрание молчало. В который раз выдержав многозначительную паузу, он подвел промежуточный для себя итог:

— Боятся неизвестного.

Парторгша прокашлялась, не спеша вытащила папиросу, размяла ее кончиками пальцев — до войны не курила, приучилась в отряде. Процесс почему-то очень ее увлек. Не отводя глаз от пальцев, произнесла:

— Кто же, по-вашему, этот неизвестный, товарищ начальник милиции? Или… что же это такое?

— И какой холеры не уходит отсюда, — добавил Худолей. — Может, его тут кормят?

— Кого? — тут же спросил Борисов. — Кого кормят, уважаемый?

Левченко легонько хлопнул ладонями.

— Вот это уже, товарищи, вопрос не к вам. Сложность ситуации знаете в чем? Состава преступления нет. Жертвы не были близко знакомы, хотя жили будто бы в одном небольшом поселке. Смерти объединяет только способ нападения, это пошли мои профессиональные пояснения. Интервал между ними тоже большой. Места всякий раз разные, а последний случай — вообще, можно сказать, в пределах Сатанова. Так далеко из лесу… оно… — снова запнулся, — это никогда не выходило. Потому ни логики, ни здравого смысла в ряду смертей, которые произошли с мая, не вижу. По большому счету, милиция не должна заниматься нападениями зверей на людей. Особенно когда идет война, а округу терроризирует банда Жоры Теплого. Сил еще и на волков или других зверей у нас просто нет. Именно потому я вас и попросил собраться сегодня.

— То есть? Непонятно все равно. — Маковник выразил общую мысль. — Мы вместо милиции должны ловить бешеного волка?

— Милиция тоже не должна ловить бешеного волка, — парировал Андрей. — Задание, или, если хотите, просьба к вам, товарищи. Надо организоваться, разбить Сатанов на сектора, пойти по людям. Зайти в каждую хату, в каждый дом. Поговорить по возможности с каждым. Или сделать так, чтобы разговор передали дальше. Довести до людей не требование, а просьбу: без паники. Оборотней не существует. Суеверия подрывают боевой дух людей в тылу, ведь именно здесь и сейчас куется наша победа. Всякий населенный пункт сегодня — кузня фронта. Хороши же будут кузнецы, если будут бояться серого волка. Обратите внимание: за все это время хищника никто не видел. Мы признаем, что пока милиция и правда не имеет права и оснований искать волка в лесу. Поэтому возьмите борьбу с паникой на себя. В конце концов, кому еще, как не вам… коммунисты.

— Я кандидат, — напомнил лейтенант Борисов.

— Ничего, тезка. — Левченко улыбнулся уголком губ. — Значит, идете по людям. Объясняете про кнут и пряник. Что сойдет за пряник — пока не придумал. А кнут такой: кто будет сеять панику, распространять слухи про оборотня и такое прочее, того ждет криминальная ответственность. По закону военного времени. Вплоть до расстрела. Смело валите все на меня — начальник милиции сказал, и точка. Ясно?

— Так точно, — ответил за всех Худолей.

— Тогда спасибо, что слушали. Можете быть свободны. Я все сказал. Разве что у кого-то вопросы появились. Есть?

Снова ответило дружное молчание.

— Еще раз спасибо.

Одернув гимнастерку, Андрей надел фуражку, фасонно козырнул людям и быстро вышел первым.

Хотел пойти быстрее, потому что все это время ему не давало покоя знание, которым не обладали другие. Побаивался, чтобы этого не заметили, не раскусили определенную неискренность начальника милиции. Потому и старался в процессе не задерживать взгляд на Нещерете — доктор единственный понимал, о чем недоговаривает Левченко.

Бывают они, оборотни.

По крайней мере один человек-волк точно прячется где-то рядом.

И Андрей почти проговорился. Ведь подозрение, что с таинственным лесным зверем может быть непонятно как связан кто-то из местных, сформировалось окончательно. Стояло в голове.

И едва не сорвалось сейчас с языка.

3

— Не хочу пугать вас, Ларочка.

— Пугать? Неужели вы можете напугать больше, чем эти слухи про оборотня, Полина Стефановна?

Пожилая библиотекарша собрала разложенные на столе карты. Аккуратно тремя пальцами взяла старый мундштук, настоящая слоновая кость. Сделала затяжку.

Она курила не часто, объяснив Ларисе, что не получает от никотина никакого удовольствия. Цигарку скручивала себе сама, имея небольшой запас папиросной бумаги.

Для этого потрошила уже готовую, фабричную папиросу, смешивала табак с высушенными и тоненько нарезанными душистыми травами. Потом дымила этой ароматной смесью и убеждала сама себя, что процесс способствует расслаблению и успокоению. Ларисе же было все равно, она привыкла к любому табачному дыму еще до войны. Игорь ради мужественности почему-то решил еще и научиться курить, хотя не только она — все, кто хорошо знал его, говорили: ему не идет. Это заводило Вовка, и за короткое время он будто назло превратился в заядлого курильщика. Когда же началась война, казалось, задымили все вокруг. Лариса вообще удивлялась, как ей удалось держаться без курения, что в нынешнее время считалось чуть ли не дурным тоном.

— Об этом я отдельно расскажу. Если слово дадите.

— Слово?

— Мужа вашего не развлечь моими сказочками. Хотя не такие уж это и сказочки…

— Мой муж, напомню, офицер НКВД. Чекист. А там сказкам не верят.

— Разве? — Стефановна пустила струю дыма вбок, положила мундштук на старую металлическую пепельницу так, чтобы пепел падал внутрь нее, машинально перемешала карты. — Работники органов государственной безопасности готовы не только поверить в сказки, но и сами их придумывать, чтобы это помогло в борьбе с очередным врагом народа. Или я ошибаюсь?

— Я же просила вас, Полина Стефановна, не вести со мной подобных разговоров.

В словах Ларисы не слышалось ни единой нотки упрека — она только сухо напоминала старшей приятельнице об определенной договоренности.

— Разве это разговоры, Ларисочка? Ничего страшного, обычные опасения. Он, кажется, тоже охотится на волка.

— Почему тоже? Кто еще? И потом…

— Что? — Руки библиотекарши замерли, пальцы слегка сжали колоду.

— Сомов не ловит волков. Он просто не верит, что тут орудует хищник.

— Во что же он верит?

— Мы с ним мало об этом говорим. — Лариса не жаловалась, как и раньше, только констатировала факт. — Мы с Виктором вообще мало говорим.

— В последнее время?

— Не только. О его работе — тем более. Но проговорился мне: всю эту историю с нападениями на людей воспринимает как происки врага.

— Потому я и буду просить вас не делиться с ним моими подозрениями.

— Вашими? — Лариса не сдержала улыбки, тут же поняла: это выглядит не совсем вежливо. — Простите, Полина Стефановна. У вас есть подозрения? Кого и в чем вы подозреваете?

— Не подозрения. Мысли. — Руки начали привычно смешивать карты. — Я мыслю — значит, я существую. Знаете, кстати, кто это сказал?

— Кажется, — лоб Ларисы собрался гармошкой, — не Декарт ли?

— Верно. Как любит говорить мой квартирант, так точно. Рене Декарт, был много столетий тому назад такой философ. Читали его работы, возможно, а?

— Он же математик. А я учитель математики.

— Вам преподавали в институте математику Декарта?

— Мне странно, откуда вы знаете про него тут, в… — Лариса запнулась.

— Говорите, говорите дальше. — Карты в руках Полины Стефановны заходили быстрее. — Тут, в Сатанове. В глуши, в провинции. Вы же киевлянка, верно?

— Так точно. Как любит говорить ваш квартирант.

— Тогда должны знать, что Киев не всегда был столицей. У меня есть стойкое подозрение, что, когда вы родились, Лариса, ваш родной город столицей не считался. Или считался, но недолго. Наш Каменец-Подольский тоже определенное время был столицей украинской республики. Вот об этом, между прочим, при вашем муже точно не стоит вспоминать. Хотя он наверняка догадывается о моей долгой памяти. И точно так же я не всегда работала в провинциальной библиотеке, Ларисочка. Мы с вами в какой-то мере коллеги.

— Преподавали?

— Не науку раскладывания пасьянса. — Полина Стефановна аккуратно собрала в кучку колоду, положила рядом, отодвинула, снова взяла мундштук, затянулась. — Об этом как-нибудь в другой раз. К нашим делам. — Тон старушки изменился. — Карта вам нынче легла не очень.

— То есть?

— Хлопоты. Причем не слишком приятные. Неожиданности, которые при иных обстоятельствах вас порадовали бы, но сейчас напрягут еще больше. Неуютная атмосфера дома, обострение отношений с мужем.

— Уже плакалась вам в жилетку. — Лариса грустно улыбнулась. — Знаете ведь, у меня и так с Сомовым не гладко.

— Сегодня валет лег не так, как всегда.

— Это как-то связано…

— Речь только о картах. Прямоугольниках из плотной бумаги с картинками.

— Хотите сказать — появится неожиданный валет? Может, даже бубновый, будто в старых песнях, цыганских?

— Мое дело предупредить, Лариса. Хотя. Мы с вами только развлекаемся, время убиваем. Ваше и мое. Вы же не думаете, что все это, — ладонь накрыла колоду, — серьезнее простого дамского развлечения?

Молодая женщина пожала плечами:

— Если валет — все, чем вы хотели меня напугать. То есть не хотели. Запуталась.

— А не нужно путаться. В такое время живем, когда хлопотные изменения в жизни, подсказанные обычным карточным пасьянсом, могут выбить из колеи. Считайте, вот наш с вами итог.

— Вы оборотня вспоминали.

— Нет, Лариса, это вы его вспомнили всуе.

— Ладно, пусть я. Но вы разговор поддержали. Даже намекнули на какую-то страшную историю. Чуть ли не тайну. Предупредили, что мужу лучше не знать. На него тоже карта легла?

Полина Стефановна снова затянулась цигаркой. В этот раз она не торопилась с ответом. Наконец заговорила, глядя на гостью, и взгляд библиотекарши неуловимо изменился. Лариса скорее почувствовала это, чем заметила.

— Карты тут ни при чем. Вообще забудем про карты. — Рука легко смела колоду со стола в карман, грубо нашитый сбоку на розовую вязаную кофту. — Вы с вашей семьей живете в Сатанове недавно. Точно так же, как мой квартирант или вот Нещерет Антон Саввич, медикус наш. Потому не знаете, о чем дружно молчат местные.

— Заговор?

— Нет. Скажем так, негласный договор. Понимаете, Лариса, я ученая женщина, как вы уже успели убедиться. Но у нас даже среди простых людей не найдется настолько дремучих, которые бы верили слухам или сказкам об оборотне. Скорее в Бога поверят. Много верующих, между прочим, но не об этом речь.

— До сих пор не понимаю, к чему ведете.

— Объясню, Лариса. Все объясню. Дело вот в чем. Еще год назад тут стояли немцы. Нам всем казалось — это навсегда, советская власть никогда не вернется. Тогда же в Сатанове стали исчезать люди. Грешили на фашистов. Только не могли понять, почему то дед старый куда-то денется. То инвалид. То бабушка с внучкой, которых голод погнал в лес в грибную и ягодную пору. Еще можно объяснить исчезновение молодых женщин. Хотя немцы особо и не таились, когда какую-то женщину хотели. Больше вам скажу: в Каменце еще зимой работали два борделя, солдатский и офицерский. И не нужно думать, что контингент комплектовали силой, под страхом смерти. Наоборот, девушки сами шли. Чтобы не угнали в рейх на работы или из-за продуктового пайка. Семьи свои кормили, я никого не осуждаю. Но, — новая затяжка, — исчезали все подряд. Не так чтобы очень много народу пропало с учетом того, что на войне кого-то убивают ежечасно. Но где-то пятеро в разное время не вернулись домой. Их находили, Лариса.

— Находили?

— Да. Спросите где.

— Где?

— В лесу, Лариса. Или на опушке. Горло перегрызено, тело покусано. Всякий раз привозили в село на подводах полицаи, разрешали хоронить. Стоят те могилы на местном кладбище рядком. Вот вам и волк.

Лариса прищурила глаза, переваривая услышанное.

— Немцы объясняли как-то?

— Никто никому ничего не объяснял. Потому что никто ни у кого ни о чем не спрашивал. Будто так и нужно. С прошлой зимы… нет, с конца осени, точнее — с середины ноября все внезапно прекратилось. Будто и не было, будто снилось все это людям. И вот — снова. Кого обвинять? Немцев? Их уже нет.

Лариса понемногу начала понимать.

— То есть… Погодите, выходит, мой муж… Сомов… Квартирант ваш, милиционер… Левченко… где бы ни искали, ищут не там? Это и раньше случалось в Сатанове?

— Было. Ушло. Теперь опять.

— Почему же все молчат? Пусть моего мужа тут совсем не уважают, боятся. Но начальник милиции… Ему больше доверия. Почему молчат люди?

— На то у каждого свои причины.

— Например, у вас какие, Полина Стефановна?

— Вся эта история закрутилась раньше, при немцах. Следовательно, имеет общие корни с нынешними страхами. Дольше и крепче, чем можно предположить. Немецкая власть вообще на те случаи не реагировала. Почти никогда. Один раз, правда, приняли меры.

— Меры?

— Так точно. — Теперь библиотекарша совсем не иронизировала. — Несколько человек, преимущественно женщины, немолодые, моего возраста, пошли к уездному старосте. Стали требовать, чтобы тот приказал полиции принять меры. Других допущений, кроме дела зубов бешеного волка, также не было. Но староста, Тимофей Пилипец, на самом деле вызвал полицаев — чтобы всех выгнать. Мол, идите прочь, не морочьте голову. Напуганные люди все равно не успокоились, приперло им. Страх перед лесом, который людей кормил, но внезапно стал опасным, пригасил на короткое время обычную осторожность. Они написали жалобу бургомистру — на Пилипца. Предыдущая власть научила писать анонимки. Вот никто и не подписался, просто доставили письмо через почтальона в Каменец. Знаете, чем все закончилось?

— Конечно нет. Но, думаю, ничем хорошим не обернулось.

— Правильно думаете. Жалоба дошла по адресу. Бургомистр добросовестно передал ее немецкому коменданту, без чьего решения не имел права принимать какие-либо меры. А герр комендант подмахнул приказ: найти жалобщиков и наказать по действующему закону.

— Закону?

— Закону, Лариса. Он запрещал нам жаловаться на уездных старост. На местную полицию еще можно. Отдельных полицаев даже показательно наказывали — за мародерство, например. Или за изнасилование несовершеннолетней. Временами находилась управа и на начальника полицейского куста. Однако староста, Лариса, был неприкосновенен. Испуганные жестокими нападениями хищника, наши люди на короткое время потеряли тормоза. И поплатились за это. Анонимных недовольных выявили очень легко. Забрали всех, их было пятеро. Четверо, повторюсь, немолодые уже люди. Пятая — девочка-школьница, четырнадцати лет, немного хромая на правую ногу. В полиции били, заставили писать письма, вычислили по почерку двух — хроменькую и ее соседку, тетку. Они так конспирировались, писали по очереди. Обеих на виселицу, Лариса. При всех, согнали на площадь людей — зрителей. Других жалобщиков полицаи принудили стать палачами. Одна женщина не захотела. Господин немецкий офицер без колебаний застрелил ее на месте. Тогда двое других, старый дед-пастух и вдова Терлецкая, выбили колоды из-под обреченных. Мне продолжать?

Лариса словно смотрела на себя сверху, удивляясь и возмущаясь одновременно собственной способности спокойно слушать страшную историю. Разве что побледнела, но в целом держала себя в руках, кивнула.

— Хотите знать, чем все закончилось?

Снова кивок.

— Потом, когда казненные уже болтались в петлях, полицаи там же, при людях, положили пастуха и Терлецкую на лавки и выдали обоим шомполов. Староста бил женщину лично. Потом нам разрешили забрать побитых. Предупредив: так будет с каждым, кто из-за всяких глупостей начнет жаловаться на представителей власти. Их вели под руки. Старый пастух отлежался, умер не от шомполов — осколком зацепило, когда тут шли бои и немцы убегали. Вдова Терлецкого повесилась на вожжах в сарае. Конец.

Аккуратно вынув окурок, Полина Стефановна спрятала мундштук в тот же карман, к картам. Потом сплела руки на груди, спросила совсем уже буднично:

— Надо еще объяснять, Ларисочка, почему наши, местные, боятся того хищника, болтают втихомолку про оборотня, но совсем не удивляются? И тем более не носят жалобы начальству, не рассказывают про давние случаи? Один раз пытались… Да и нет веры, что эта власть, которая вернулась, чем-то лучше в оценке подобных событий, чем та, которая уже покарала людей. Народ натерпелся от обеих властей, Лариса. Так что просто молча боится, чтобы, извините за неуместную аналогию, не кликать лишний раз волка из лесу.

Лариса перевела дух.

— В таком случае… тогда… почему вы рассказали об этом именно мне и именно сейчас?

— Чтобы вы понимали, чего и кого боятся сатановцы. И чему и кому верят. Также — что никто не поможет, потому что люди ни на кого уже не надеются. Просто имейте это в виду. И старайтесь не ходить одна. Особенно когда наступают сумерки. Хотя странно: тогда, при немцах, лесной хищник нападал средь бела дня.

— Возможно, не прятался от немцев, — Лариса попыталась коряво пошутить.

— Кто знает. Может, и так. Кстати, уже вечереет. Вы в кино не идете?

— На «Чапаева»? — Она охотно сменила тему. — Нет, на «Чапаева» не пойду. Мне больше комедии нравятся, с Орловой и Серовой. Но больше всего Зоя Федорова, в «Подругах».

— Времена не те. Настроения не для любовных историй. — Теперь Полина Стефановна заговорила поучительно. — Сына не боитесь после всего вот так оставлять надолго?

— Вот за Юру я спокойна. Друга нашел, Борьку. Все у Липских торчит дома. Его Катя даже кормит. Там щенок, она его откуда-то принесла. Возятся с ним. Знаете, мой сын ничем не отличается от ровесников. Я в его возрасте тоже хотела иметь собаку. Сомов животных не любит. Говорит, четвероногие должны жить на улице или в лесу. Не место им рядом с людьми.

— Не повезло вам, Лариса. Еще о чем мечтаете?

— О кошке.

— Кажется, тот мальчик, Боря, старше вашего…

— Не слишком.

— Он, кстати, не записан в библиотеку. Один из немногих. Я говорила с Екатериной, как ее. — палец слегка коснулся лба, — Игнатовной. Та отмалчивается больше, но как-то буркнула: мол, нечего моему мальчишке там читать. Понимаю, на какие книги женщина намекает. Но у нас же и Жюль Верн есть, и Дюма, даже Франко, «Захар Беркут». Куда же без этого мальчику?

— А мне нравится, что они разные. То есть абсолютно разные, совсем. Хотя бы тем уже, что Боря не читает. Зато больше слушает, тоже немало. Юра у меня умеет рассказывать. В том числе пересказывает того же Дюма. — Лариса улыбнулась. — Противоположности притягиваются. Это тоже кто-то сказал, правда?

— Закон физики вроде бы.

— Так точно.

— А вот это уже мой квартирант говорит. Мы слишком часто его вспоминаем нынче, вам не кажется, Лариса?

— Само срывается. Но вы правы. — Гостья обеспокоенно взглянула на часы. — Засиделась. Вечер уже, пока за Юрой зайду. Все объяснили. Хотя так напугали… бр-р-р, — повела плечами. — За всем этим так и не поняла, ждут ли меня неприятности и на самом ли деле они неприятности. По сравнению с тем, что я услышала.

— Изменения.

— То есть?

— Я про изменения говорила. Не про неприятности или какое-то другое бедствие. Но в наше время изменения не обязательно могут быть желанными. Тут я за стабильность.

Лариса не соглашалась.

Но вслух об этом решила не говорить. Для чего ей в который раз по наименьшему поводу признавать — мало войны, еще и личная жизнь не сложилась.

И так будет всегда.

4

На улице Ларису окутали сумерки и туман.

Сентябрь перевалил за середину, и сейчас начинался странный, непонятный для нее период, когда вечер наступал как-то сразу. Кажется, все вокруг еще видно, но стоит остановиться, перекинуться с кем-то на улице парой слов, заглянуть в магазин или зайти на минутку в библиотеку — и этого времени было достаточно, чтобы другое, более темное время суток быстро и незаметно вступало в свои права.

Подобные ощущения Лариса Сомова сравнивала с вхождением в реку в незнакомом месте. Сколько раз так бывало: ступаешь с берега, под ногами — песок или суглинок, вода доходит сначала до косточек, потом касается середины икр, через несколько шагов едва доходит до голых коленей. Но вмиг нога проваливается стремительно, теперь — по пояс. От неожиданности шатаешься и хорошо, если удержишь равновесие, иначе нырнешь.

К тому же ее любимое бабье лето длилось в этом году почему-то не очень долго, в который раз зарядили занудные дожди, напоминая людям, какое время года наступает. Правда, сегодня несколько часов после обеда только накрапывало. Но туман все равно смешался с серыми сумерками, будто нарочно сгущая их, вызывая у Ларисы почему-то воспоминания о кофе с молоком — давно не виданной, забытой роскоши.

Собственно, она сама заставила себя не вспоминать о напитке, который всегда любила. Сомов откуда-то притарабанил жестяную банку, на две трети заполненную настоящим молотым кофе. На ней все было написано по-немецки, шрифт с выразительными элементами готики. И если бы еще жестянка была полной, пусть и распечатанной, Лариса не возмущалась бы. Однако Виктор принес домой именно початый кофе. И, считая, что немного знает мужа, она решила: трофей, без сомнения. Явно не боевой. Наткнулся где-то при обыске, забрал себе на правах старшего. Другое происхождение жестянка вряд ли имела. Да пусть бы подарок, во время войны не стоит брезговать и надкушенным — Ларисе все равно упрямо хотелось верить, что офицер НКВД поступил именно так, а не иначе: добыл жестянку силой. Из-за этого не прикасалась к кофе, хотя пах он божественно.

Сомов же кофе не любил, но вливал в себя, как он говорил, принципиально. В чем заключался странный принцип — употреблять то, что не нравится, — Лариса не разбиралась. И, если честно, не очень-то и хотела. Ведь у нее самой был другой принцип, который не могла до конца объяснить даже самой себе: по возможности не беспокоилась, что помогало раскрыть мужа с очередной стороны. После регистрации брака она, оставаясь в одиночестве, часто мысленно доказывала самой себе: Виктор Сомов ее не интересовал, не интересует и вряд ли ее отношение когда-то изменится.

Дала их браку еще восемь лет. Юре стукнет восемнадцать, он уже станет взрослым, непременно пойдет учиться, да и армейскую службу никто не отменял… И вот когда сын начнет самостоятельную жизнь, тогда она попробует развестись.

Не боялась.

Потому что немного знала Сомова.

Будет мешать, очень мешать.

Но не убьет.

Да, ей удастся вырваться. Пока же все ради сына. Потерпит Сомова, ничего. Время есть, отступление подготовить можно.

Уютнее закутавшись в шаль, Лариса уверенно и быстро двинулась по дорожке сквозь затуманенные сумерки домой. Эти мысли крутились не впервые, приходили постоянно, с ними ложилась и вставала. Не отступали, даже когда разговаривала с Сомовым… и не только разговаривала. Наоборот, именно в те моменты они становились четче. Планы на будущее без Виктора — реальнее. А воспоминания об Игоре — более стойкими. Как математик мыслила реалистично, прагматично. И понимала: вряд ли когда-то увидит Вовка, хоть живым, хоть мертвым. Точно так же сознавая и то, что ее нынешний муж только притворяется равнодушным. На самом же деле старается отслеживать старого врага даже там, куда Игорь попал благодаря его усилиям. И не позволит ему выйти на свободу.

Ничего.

Восемь лет.

Еще восемь лет.

Карты легли, показывая непонятные даже Полине Стефановне изменения в ее жизни. Пусть бы так и было. Впрочем, картинки с мастями не оценят всех ее нынешних и ближайших перспектив. Так что особых изменений Лариса, признаться, не ожидала. Приняла к сведению слова старшей приятельницы только из вежливости, учитывая одиночество Стефановны и потребность в равном общении.

Честно говоря, Ларису больше зацепила рассказанная библиотекаршей история. Именно ее она, жена офицера НКВД, прекрасно понимала. И отчиталась себе в полной мере, почему именно, вернее — кого именно боятся люди в Сатанове, когда стараются не слишком распространяться про зловещие нападения хищника.

Но это совсем не означало, что поздно вечером следует ходить одной. Забывая об осторожности.

Лариса снова запахнула плотнее шаль, придерживая края, и еще ускорилась.

Чтобы срезать угол и скорее дойти до дома Липских, так или иначе нужно добраться до старых ворот. С того места пути расходились на все четыре стороны, смотря куда кому надо. Лариса уже мысленно строила привычный для себя маршрут. Когда повернула и впереди замаячили среди клочьев тумана остатки стены, успокоилась.

Ничего не произошло.

Да и не произойдет.

Оборотней не бывает.

Стояла тишина, какая возможна только ранней осенью. Над старой стеной сквозь туман проглядывала луна.

Старая стена была уже совсем рядом, с правой стороны. Поравнявшись, Лариса невольно повела плечами. Та девушка, из больницы, погибла, говорят, где-то здесь. Еще плотнее, насколько это было возможно, закуталась в шаль. Подумав мгновение, Лариса перебросила ее с плеч на голову, на манер платка, резким жестом запахнула. Даже на миг закрыла глаза, чтобы не смотреть в ту сторону.

Шаг.

Шаг.

Еще шаг.

Еще.

Наконец жуткое, пусть и знакомое место осталось за спиной. Можно с облегчением вздохнуть.

Будто в ответ на эти мысли сзади послышалось движение. Не показалось — кто-то, вынырнув из кофейно-молочных сумерек, не очень таясь, бежал за ней.

Тяжелое хриплое дыхание.

Зверь.

Нет.

Лед страха сковал мгновенно. Голова понимала: нужно сломя голову убегать. Ноги же не слушались, будто примерзли к земле.

Дальше все произошло будто не с ней.

Вот он за спиной. Незнакомый запах. Не животное… но и не человек. Или, может.

Нужно кричать. Услышат, спасут, люди вокруг. Не так близко, но — вокруг.

Поздно.

Крепкие объятия-тиски. Запоздалая попытка крикнуть.

Жесткая — ладонь, лапа? — запечатала рот.

Попробовала укусить, на рефлексе. А потом ее стиснули, наклонили, потянули.

Только тогда потеряла сознание.

Глава шестая

Охота

1

Они выехали из Каменца-Подольского еще засветло. Свернули с дороги в лес. Углубились, пряча полуторку между деревьями, и стали ждать вечера.

Можно было сделать иначе. Но Жора Теплый имел свой расчет. Любую машину на выезде или въезде проверяют. У него и его людей были сомнительные документы. Но днем, когда транспорта больше, дежурные на постах не очень придирчивы. Ведь за каждой машиной ползет следующая, а то и небольшая колонна. Все торопятся, сигналят, нервы электризуют воздух. Связываться с этой публикой дольше, чем есть в том потребность, никому не хочется.

В их кузове, кроме трех автоматчиков, никого и ничего не было. Печать на маршрутном листе ненастоящая, самодельная, к тому же выполнена не очень качественно, потому что фармазон торопился. Зато сама бумажка самая настоящая. А то, что голубой кругляш в правом нижнем углу немного размазанный, нечеткий и закрывает подпись ответственного лица, — явление для военного времени привычное.

Итак, без особых препятствий можно было, по логике парадокса, проскочить только днем. Причем во второй его половине, когда часовые на постах успеют устать с утра. Справедливо предположив, что парни стоят голодные, Теплый распорядился прихватить с собой хлеба, сала и лука, который сам старательно очистил. Уже на пропускном пункте лично угостил солдата, тот взглянул на офицера, не намного старше себя, получил молчаливое одобрение, после чего полуторку уже не задерживали — сзади приближалась машина с грузом.

Голуб трясся в кузове рядом с еще двумя переодетыми бандитами. Один, крепкий, с надрезанной мочкой уха, носил кличку Бугай. По иронии судьбы, она совпадала с настоящей фамилией — Семен Бугай, бывший работник кустовой полиции из Староконстантинова, а до того, как записался в полицаи, — квартирный вор. Его выпустили зимой сорок первого. Сидел за убийство: хозяйка, к которой он вломился, вернулась раньше, чем Бугай рассчитывал, пришлось ударить ее кухонным ножом, прорываясь к дверям. Отпечатков на рукоятке не стер. По ним и вычислили, повязали следующим же вечером, пьяного как сапожник. Когда взяли, женщина еще держалась за жизнь, и Бугай признался — впервые в жизни тогда попытался помолиться Богу, чтобы выжила. Ничего не вышло, умерла в муках, рана, не совместимая с жизнью, и так слишком долго держалась. Потому раскрутили по полной, на неумышленное убийство. Сознательно отбирать людские жизни Семен Бугай по кличке Бугай приловчился уже в полиции.

Потом, когда пришло время бежать, хитрец сделал так, чтобы в кармане изуродованного трупа нашли аусвайс Семена. Даром что товарищ, которого он убил и решил выдать за себя, был выше и немного узковатым в плечах. Когда идет война, о личности умершего свидетельствует только документ, который есть при нем. Такой мороки, как оперативно-следственные действия, не стоит ожидать и бояться. Семен Бугай — не единственный полицай, которого разыскивали. И оттого, что одним предателем родины меньше, особисты только с облегчением вздохнули. Жору же Теплого вполне устраивало, что нового члена банды записали в покойники.

Другим был дезертир Коля Яковина, к которому с легкой руки самого Теплого прицепилась кличка Партизан. У этого рыжего долговязого типа история была интереснее, чем приключения Голуба. Еще когда Красная Армия отступала, тридцатилетний мобилизованный тракторист с Сумщины решил: все, навоевался.

Их колонну за Хмельником атаковал немецкий самолет. Поднялась стрельба. Вокруг рвались бомбы, все в панике кинулись врассыпную — и тогда Коля, бросив винтовку, удрал под прикрытие деревьев. Отбежав подальше, заполз в лес, где перележал до ночи, а потом, срезав с себя все опознавательные знаки и даже раздевшись до исподнего, в одной рубашке, кальсонах и сапогах добрался под утро до ближайшего села. Там его пригрели. Переодели в гражданское. Не по размеру, зато безопасное. И прятали в погребе несколько месяцев.

С хозяевами повезло: чтобы обезопасить себя, дядька Данила, предоставивший убежище, устроился на службу в немецкую администрацию. Работал там тем же, кем и при советской власти, — агрономом. Потому его дом не трогали.

Позже Яковина нашел способ перебраться к партизанам. Не то чтобы очень хотел, просто дядька Данила со временем начал сотрудничество и с лесом — только бы не трогали и эти. Красноармеец, которого он прятал, стал для агронома чем-то вроде вступительного взноса. Но в партизанах Коля долго не засиделся. Там, оказывается, нужно было еще и воевать. Этого вчерашний тракторист не любил, не умел и не хотел делать. Потому и удрал из отряда при первой удобной возможности.

Позже узнал: вовремя сбежал. Каратели со временем выявили отряд, окружили, накрыли и уничтожили под корень. Яковина, счастливчик, построил себе шалаш и пересидел в лесу на подножном корме. А потом снова прибился к небольшому и мобильному партизанскому отряду. Там притерся к обозу, так удалось продержаться какое-то время. Но все равно пришлось убегать, еще и прихватив вещевой мешок с продуктами.

Был Яковина не слишком разговорчивым. Его одиссею Голубу пересказал Теплый, который дал Коле последнее пока что пристанище. Объяснив при этом: тут не маршевая часть и не лесная армия, попытка бегства — смерть. Но Яковина, на удивление, не особо проникся, потому что в банде ему неожиданно понравилось. Жора даже успел проверить Партизана в деле и остался доволен.

Именно потому взял его с собой нынче в Сатанов, на свое последнее дело.

В кабине за рулем сидел Дед. Так его называли все. Кроме прозвища и того, что это Дед привел тогда Голуба к бабе-оборотню в хату возле Смотрича, тот ничего про нового товарища не знал. Разве что подозревал: кликуху получил из-за неопрятной седой копны на голове, ведь по возрасту ему до настоящего деда еще очень долго. Или тридцатка, или немного больше. Солидности добавляли седые усы. Они отросли и загустели совсем недавно. Когда Голуб увидел Деда впервые, кустик под носом на верхней губе только пробивался. В форме с ефрейторскими погонами седой человек не просто выглядел бывалым воином — таких героев рисуют на агитационных плакатах. Увидев его переодетым, Голуб решил: о, картинка ожила.

Эта пятерка сегодня ночью планировала налететь на склад в Сатанове, перебить всех, кто там будет, погрузить в кузов то, что успеют взять, и рвануть отсюда прочь. План Теплого оставался без изменений. Он хотел начинать еще раньше. Но потом решил подождать. Потому что Голуб вынюхал новость: в Дом культуры привезут кино, «Чапаева», потом закрутят танцы. Местные давно не отдыхали, и среди них будут солдаты из охраны складов. Значит, тыловые настроения побеждают. Бдительность усыплена, от войны все вокруг очень устали. Так что не воспользоваться этим — большой грех.

Сидя в лесу, они следили, как спускаются влажные после дождя сентябрьские сумерки. Ожидая команды Теплого выступать, мало говорили друг с другом. Разве что Партизан с Бугаем придумали развлечение: вытащили библию[9] и принялись шпилить[10], ставя на кон пока что не полученную добычу. Дед что-то буркнул про шкуру неубитого медведя и плохие приметы, но Жора лениво протянул:

— Вот уж точно старый дед. Пусть братва развлекается, не твое же проиграют.

— Смотри, Теплый. Еще немного — рвать друг друга начнут за долги, — отозвался тот.

Но цеплять игроков и правда перестал, потеряв к ним всякий интерес.

Для Голуба же время тянулось нестерпимо. Так что обрадовался, услышав наконец от Жоры приказ сниматься с места. Попрятав по карманам полученные друг от друга долговые расписки, коряво нацарапанные на листках из блокнота огрызком химического карандаша, Бугай и Партизан залезли в кузов. Голуб почему-то подумал: а ведь оба относятся к делу не так уж серьезно, как того требует момент. Но быстро выбросил это из головы.

Раз Теплый им доверяет — ему тем более наплевать.

В Сатанове было тихо. Поселок и без того не шумный. Теперь же, когда, как слышал не раз Голуб, тут люди начали бояться волка-людоеда больше, чем возвращения фашистов, в эту пору он словно вымер. Разве что, проезжая через центр, увидели свет возле Дома культуры, небольшую стайку мужчин и женщин возле входа. Кто-то даже махнул им рукой, бойцов всегда так приветствовали.

Точный расчет, решил Голуб.

При этом все просто. За что Жору Теплого уважали — никогда не накручивает планы с многими неизвестными ходами. Например, рассказ Голуба про падлючего Офицера его не слишком заинтересовал. Подумаешь, отмахнулся. Он же ни в один расчет не вписывается. Для чего усложнять, да и схемы чертить, как найти его пристанище?

Кому оно нужно, логово какого-то доходяги?

Честно говоря, рисовал тот план Голуб не для Теплого — для себя. Восстанавливал все в памяти, фиксировал, проверял. Ведь было не до того, чтобы под шумок, по дороге, наведаться к Офицеру в хату. Или сюда, в Дом культуры. Тут он, кажется, сторожем притворился. Напомнить об их разговоре возле Глухой Вильвы. И завершить его. Потому что имел, ох имел Голуб что сказать тому баклану.

Ну, не судьба — значит, так и будет. Повезло сегодня Офицеру.

Пусть живет.

Тем более что Дед уже подкатывал полуторку к складам и надо было выбрасывать глупости из головы.

Голуб подвинул к себе автомат. Приготовился.

Заметил — другие в кузове сделали то же самое.

Дед притормозил, но мотор не заглушил. Хлопнули двери — Теплый легко выскочил из кабины, выкрикнул, не скрываясь:

— Кто там — отворяй ворота!

2

— Ты испугал! Все равно испугал!

— Я не хотел!

— Хотел! Хотел! Не кидался бы сзади, будто хищник лесной! Пусти!

— Не пущу. Тихо.

— Почему? Почему не пустишь? Скажи: почему не пустишь?

— Ты же не хочешь этого. Сама не хочешь, так же?

Он говорил правду, и Лариса охотно признавала это. Хотя на самом деле испугалась до смерти не раз, а трижды. Впервые, ясное дело, когда на нее налетели из темноты и тумана. Повторно — когда сознание вернулось и она увидела при тусклом свете электрического фонарика заросшее лицо лесного разбойника.

Невольно вспомнила Хлопушу из «Капитанской дочки» Пушкина — верного соратника Емельяна Пугачева, беглого каторжника. У того тоже была борода и изуродованный нос с вырванными ноздрями: так в царской России карали бунтовщиков. Нос того, кто смотрел на нее и тяжело прерывисто дышал, был покалечен иначе — перебитый, смещенный вбок, но все же целый. От этого легче не стало — нервы снова сдали, сознание покинуло Ларису. Опомнилась быстро, от осторожных хлопков по щекам. Рот уже никто не зажимал. Захотелось громко кричать, царапаться и кусаться, просто так она не дастся. Но похититель, наверное, угадал ее мысли и желания — опередил, из темноты послышался очень знакомый голос, звал по имени. И тогда Лариса Сомова потеряла сознание в третий раз.

Ведь вспомнила разговор с Сомовым. Его угрозы. Испугалась теперь уже не за себя — за Игоря. Точно, беглый каторжник. Сразу захотелось спрятать его, чуть ли не под юбку, как это делают в цирке или комедийных фильмах. Поняв, что тот, кого она считала потерянным, жив и рядом, решила сразу и навсегда: никому не отдаст. Пусть кто-то осмелится забрать, пусть попробует — будет грызть зубами, царапать ногтями. А они у нее острые, словно у того страшного волчищи, с которым она перепутала Игоря и про которого в Сатанове боятся говорить вслух. Куда там — острее, точно острее.

Они уже успели поговорить обо всем — и вспомнить о волке в том числе. Но не здесь, в закутке возле старой стены. Сперва, взявшись за руки, тенями скользнули прочь отсюда окольными путями к дому на окраине, где нашел пристанище Игорь. Тут оказалось тихо и безопасно настолько, насколько можно чувствовать себя спокойно беглецу. Как только он закрыл двери, Лариса перестала сдерживаться, удивляясь себе: раньше, до войны, когда все было хорошо, не давала себе с мужем такой большой свободы. Правда, тогда воспринимала его иначе. Знала с детства, с другим себя не представляла. Игорь был своим, родным, привычным и домашним — тем, кто рядом всегда, с кем все происходит естественно, будто само собой разумеется. Однако после длительной болезненной разлуки, да еще и когда Игорь буквально воскрес из мертвых, Лариса будто сорвалась на свободу с толстой ржавой цепи и пустилась без оглядки во все тяжкие.

Мужчина, потерянный и снова обретенный, сам удивился в первые минуты натиску жены, которую, несмотря на ее новую фамилию, абсолютно не воспринимал бывшей. Пытался сопротивляться — не ее активному, непреодолимому желанию, совсем нет. Вяло, больше для порядка отбиваясь, сокрушался:

— Я грязный, Лара, грязный, не мылся толком, воняю.

На что слышал горячее и нетерпеливое:

— Чистый. Чистейший. Убери свои руки, черт тебя побери!

Когда же чертыхания сменились короткими, непривычными в ее устах бранными словами, Вовк перестал обороняться. Наоборот — решил напомнить, кто из них мужчина… Потом, когда от перевозбуждения и длительного вынужденного воздержания Игоря все закончилось слишком быстро, Лариса внимательно посмотрела Вовку в глаза, накрыла лодочкой ладошки его рот, прошептала:

— Все хорошо. Ты же никуда не исчезнешь, ты же не снишься мне?

Игорь не мог читать ее мысли, так что не знал, не подозревал — сейчас Лариса получила значительно большее удовольствие, чем когда это делал Сомов.

Почти всегда с перегаром.

И постоянно — долго, очень, бесконечно долго.

Дальше они лежали, как легли, полуодетыми, и говорили, говорили, говорили. Конечно, были перерывы, на них настаивала сама Лариса, чувствуя желание Игоря возобновить ощущение мужественности. Но все-таки время нашлось на все: на утоление жажды, на любовь, на разговоры. Она спросила про лагерь и побег. Ему рассказала про намерения Сомова, загрызенных людей и историю, услышанную от Полины Стефановны. А после всего оба поняли — о прошлом достаточно.

— Дальше что? Ты думал, Игорь?

— Только тем и занимался все время, пока здесь. Потому и не давал о себе знать раньше.

— До чего-то додумался?

— Присматривался.

— Ну и.

Немного отодвинув Ларису от себя, Вовк поднялся, сел, нашел кисет с табаком — подарок местных пионеров ему, фронтовику. Крутить цигарку не спешил, поскреб затылок.

— Подстриглась ты.

— О! Здрасьте! Великий слепой прозрел! Только заметил? Или сказать нечего больше?

— Подстриглась, — повторил Игорь. — Ничего, отрастут.

— Отрастут. Если б только это горе. Хочешь еще что-то сказать?

Чтобы собраться с мыслями, Игорь наконец взялся за цигарку. Закурив, произнес, уже не глядя на Ларису:

— Поверишь — не знаю.

— Поверю. Охотно поверю. Я и сама не знаю. Но ты же пробирался сюда, шел, рисковал и до сих пор рискуешь. Документы, подозреваю, будут надежными еще какое-то время. Но Сомов, и не только Сомов, скоро начнут внимательнее проверять всякого, кто перемещается в тылу, как неприкаянный. Они годятся для уличной проверки, Игорь. В какой-то конторе их безопасно показывать. Но внимательного ока карательных органов они не выдержат.

— Знаю.

— Я тоже знаю. Вообще странно, как ты мог протянуть эти три недели под боком у Сомова. Если бы не бандиты и еще история с волком, он присмотрелся бы к гражданину Волкову еще раньше.

— А он никуда не спешит. Лара, я прекрасно понимаю: под боком, как ты говоришь, у твоего… нашего Сомова долго не протянуть. Почему я пришел вот так, догадываясь об этом. Тебя хотел увидеть. Юрочку. Больше ничего сюда не вело, никакого плана на будущее.

— На тебя это не похоже.

— Спасибо за доверие.

— Жена должна знать своего мужа. Пожалуйста, на здоровье. Но хоть ты ничего и не придумал, проблему твоей, а заодно — нашей, Игорь, безопасности, нашей с Юрой, это не снимает. — Лариса говорила с учительскими нотками в голосе, оперлась на локоть. — Больше скажу. Не ручаюсь за себя.

— О чем ты?

— О том самом. Боюсь выказать перед Сомовым свое состояние. Он хитрый, Игорь. Внимательный и хитрый. Чуйка у него. Раскусит меня из-за подозрительного поведения. Долго сохранять спокойствие, играть роль не смогу, ты уж извини. Шпионка из меня плохонькая, — попыталась пошутить. — Не Мата Хари.

Вовк окутал себя клубом сизого дыма.

— Раз так, нужно решить все в ближайшее время.

— Согласна, муж мой. Только хочу знать, что и как мы решим. Предупреждаю — сорваться с места и бежать отсюда немедленно я не готова.

Игорь удивленно взглянул на нее:

— Совсем не готова?

— Неправильно понял, — тут же поправилась Лариса. — Если бы не Юра, пошла бы сейчас. Собрала бы вещи и побежала за тобой. Куда — не так важно. Где один беглец, там двое. Пока Сомов глаза протрет, уверена — нас и след простынет. Можно иначе. Например, мы бы выдержали так некоторое время. Тогда ты снимаешься из Сатанова, получаешь расчет на работе, идешь куда глаза глядят. С нового места даешь мне знать о себе. И я улизну от Сомова за тобой. В обоих случаях Виктор наверняка не сможет вот так, с ходу, вычислить причину моего бегства. Женщины уходят без предупреждения не только от таких, как капитан Сомов. От генералов убегают, и ничего, они не разворачивают на поиски беглянок свои армии. Но это, — подчеркнула она тут же, — при условии, если бы я была одна.

— То есть?

— Ничем и никем, кроме Сомова, не связана в своих решениях. Только вот Юра, Юра, Юра…

— Почему нельзя действовать точно так же, только взяв с собой сына?

— Игорь, имея под опекой маленького ребенка, спрятаться в наше время сложнее. У детей иные потребности, чем у взрослых. Ты же сам знаешь — Сомов давил не столько на наши с тобой отношения, сколько на мальчика. Мол, не думаете о себе, так подумайте хоть о ребенке.

— Получается… другого выхода не остается. Спасибо, супруга.

— За что, муж?

— Прекрасная учительница. Четко и доступно объясняешь сложный материал и помогаешь решить непростые математические задачки.

— А без паясничания можно, товарищ Вовк?

— Если на то пошло — гражданин. Беглый зэк никому не товарищ. И я не паясничаю. Искренне благодарю за подсказку: выход и правда один. Сомов наш враг, общий враг. Что бы мы ни задумали, все упирается в него. Так что нужно лечить не следствия, а причину. Невозможно убежать от него, чтобы не получить дополнительных проблем в военное время. Что ж, будем его убивать.

Прозвучало это буднично. Лариса тут же отметила: слишком спокойно, преступно равнодушно она отнеслась к намерению Игоря убить не просто человека, не только офицера НКВД.

Виктор Сомов оставался ее законным, пусть совсем не любимым мужем.

Они вместе жили, ели, спали. Даже находили какие-то общие темы для разговоров, не часто, но все же, все же, все же… Она легонько закусила нижнюю губу — раздражалась, потому что Сомов жив, а она уже вспоминает о нем в прошедшем времени. Не оплакивает, но похоронила, все равно похоронила живьем.

Ну почему так все?!

Точнее — почему все не так, как у людей?

Война ни при чем. Хотя. Не будь войны, вряд ли попал бы в лагерь Игорь Вовк. Ее настоящий, действительно настоящий муж.

Это пронеслось в голове вихрем. Сомнений в правильности решения не возникло ни на йоту. Лариса радовалась скудости освещения. Огонек керосиновой лампы еле тлел, бросая на стену причудливые тени от их силуэтов, так что Игорь даже случайно не мог рассмотреть тот неуловимый миг сомнения, который, вполне вероятно, мог отразиться на ее лице.

Лариса произнесла:

— Что это даст? Убийцу офицера НКВД будут искать. Еще и тщательнее, чем банду этого, как его… Теплого.

— Теплого? — встрепенулся Вовк. — Он где-то здесь?

— Откуда я знаю? Это милицейские дела. Сомов тоже им интересуется. Но то больше дело Левченко Андрея. Наш начальник милиции. Толковый вроде парень, приятный, грамотный. Живет у Стефановны на квартире, я говорила.

— Не гребет меня сейчас ни милиция, ни ее начальник! — отмахнулся Игорь. — Краем уха слышал, как люди вспоминают Теплого нетеплым словом. Только я же мало с кем сблизился, сама понимаешь. Проявлять к чему-то интерес — сразу присмотрятся к тебе, взаимно. Да и про волка чаще шепчутся, чем про Теплого. Просто… как бы объяснить. Знаю я о нем кое-что. От Проши Балабана. Старый вор, с которым я сбежал. Благодаря которому, помнишь, рассказывал тебе?

— Не так давно было. Не забыла. Говорил. Что с того, почему ты встревожился?

— Мир тесен. Не думал тут о нем услышать. Значит, Теплый где-то в Сатанове?

— Ох, Игорь! Знать не хочу про разных там Теплых! Обмолвилась, потому что его вспоминал Сомов. Тот любит иногда вслух поразмышлять. Доложить, чем занимался на службе, какой он великий начальник всех умывальников.

— Почему умывальников?

— Господи, Чуковский же! «Мойдодыра» малышу кто читал вслух? — Не выдержала, процитировала: — «Я — великий умывальник, знаменитый Мойдодыр, умывальников начальник и мочалок командир!» Точно так же себя и Сомов ставит дома временами.

— А на службе?

— Черт его знает.

— Ну не поминай черта, Лара. Придет еще.

— Присказка такая. Раз тебя так заинтересовал Теплый, слушай. Не в самом Сатанове он, затаился где-то неподалеку. Или далеко, только сюда наскоками залетает. Была тут с месяц назад стрельба, Левченко отличился. Все, Игорь, забыли о Теплом. Сама вспомнила, теперь жалею.

— Правда, ну его. Давай про Сомова. Будут искать убийцу тщательно, тут я согласен. А вот найдут ли — вопрос открытый. Можно пустить по следу, который никуда не приведет. Все-таки я кое-что нанюхал среди людей. Как знал, пригодится.

— Ты о чем?

— Про Левченко ты вспомнила, начальника милиции. Мне о нем рассказали. Значит, стал им не так давно. Сменил предшественника, которого убили националисты. Вот что нам поможет.

— Поможет?

— Ага. Если убить Сомова, подумают на них же. Это будет логично, правильно. Тогда будут рыть землю, в которой никто ничего не сеял. А следовательно, там ничего никогда не прорастет. Пока разберутся, что националисты тут ни при чем, мы будем далеко. Вот выход, годится?

— Мы?

— Ты, я и Юра. Действовать можно по придуманному тобой плану. Только ты будешь иметь статус вдовы офицера НКВД, который героически погиб на службе. Кто к тебе прицепится?

— А и правда! — воскликнула Лариса, и это прозвучало так, будто они уже далеко, в безопасности и все позади.

— Хочешь, расскажу эту сказку дальше? Ты поживешь тут с Юрой до весны. Перезимуешь, квартира казенная, волноваться не о чем. За это время комиссованный Игорь Волков, то есть я, потеряюсь где-то и пущу корни. Дам о себе знать. Спокойно собираешься, летом покидаешь Сатанов. На другом месте устраиваешься на работу. Горюешь, как всякая вдова. Ну а потом к тебе начнет наведываться один бородатый комиссованный одинокий мужчина с перебитым носом. Разве можно в наше время женщине быть одной?

— Хоть бы еще война до того времени закончилась…

— Кто знает… Такими темпами, как наступают наши, Гитлеру вполне могут сломать хребет еще в этом году. Хорошо, пусть в начале следующего, сорок пятого. Сталинград тоже устроили гадам зимой. Война не вечна, Лариса. Ты лучше скажи — согласна?

— Вот гад! Еще и спрашивает!

Легко замахнувшись, Лариса шутя стукнула Игоря кулачком. Вмиг встрепенулась, подскочила, спустила ноги с кровати, принялась быстро одеваться.

— Чего ты? Лара, что такое?

— Юра!

— То есть?

— Поздно, очень поздно! Я так долго у Стефановны не засиживалась. Сейчас уже больше девяти, верно? Часов нет.

Подавшись немного вперед, Вовк, прищурившись, разглядел стрелки на старых хозяйских ходиках.

— Двадцать один сорок, если совсем точно.

— Юра у друга! Обычно в это время я его забираю! А вдруг Сомов придет? Ни меня, ни сына. Искать станет!

— Ты же не сбежала!

— Спросит, где была.

— Разве Стефановна твоя не прикроет?

— Прикрыла бы! Но не знает ничего! Чер-р-рт!

— Снова о черте. Спокойно. Сомов не придет так рано.

Лариса замерла, дотянув левый чулок до колена.

— Как ты все угадываешь, товарищ муж? Для него слишком рано в будний день. Успею. Там-то Юру накормят. Хоть бы спать не положили, будить придется. Побежала.

Поправляя одежду, Лариса вдруг поняла: Вовк собирался обсудить с ней план убийства Виктора Сомова, а она заболтала эту тему. Тут же уверенно решила: правильно, это уже без нее. Она и так сообщница беглеца, не хватало еще планировать убийство человека. Пусть это человек, который принудил к браку, пусть она его не любит, временами сама удушить готова. Но одно дело — эмоции. Другое — реальное участие в совершении преступления тут, в тылу. Когда где-то далеко впереди еще идет война и каждый день, каждый час гибнут люди.

Игорь провожал ее, сколько мог. Вызвался сам, даже настоял. Но согласился: пока от Сомова исходит потенциальная угроза, никому не желательно видеть жену офицера НКВД в компании подозрительного типа, тем более в такую пору. Просто вывел из своего глухого околичного тупика на более широкую улицу. Крепко поцеловал на прощание. Потом стал в тени ближайшего дерева и подождал, пока женская фигура совсем растворится в окутанной легким вечерним туманом темноте.

Вернувшись назад, закрылся и повалился как был, в одежде, на кровать. Хотел задуть огонек лампы — передумал. Занавески тоже не закрыл. Чужие тут не ходят. Своих, кроме Ларисы с Юрой, у Вовка в Сатанове нет.

Есть, правда, один чужой.

И вот теперь, в тишине, когда решение принято, следует спокойно, не спеша обмозговать план его устранения из их с Ларисой жизни.

Игорь воевал. Там научился убивать, чтобы выжить самому, и не обращать внимания ни на что.

Война требует действовать по обстоятельствам — и ему удалось сбежать.

Однако продуманное, заранее подготовленное убийство он замышлял впервые.

Сложно ли это?

Наверное, нет, решил Вовк. Стоит просто представить Сомова врагом. Фашистом, который сидит по ту сторону линии фронта и готовится убить тебя. Именно таким для Игоря он и был.

Углубившись в мысли, забыл обо всем на свете. Не слышал цоканья ходиков. Так что, когда снаружи осторожно поскреблись в окно, вздрогнул. Неожиданно это, да и не ждал никого. Может, показалось, послышалось?

Стукнули опять. На этот раз — смелее, настаивали, нервничали даже.

Поднявшись и выпрямившись, Игорь напрягся. Кулаки сжались. Оружия не имел, но тут оружие вряд ли так уж нужно. Когда стукнули в третий раз, теперь не слишком скрываясь, настойчиво прося открыть, внезапно дошло: Лариса, больше некому. Случилось что-то, она вернулась, потому что он, Игорь, — единственный, кто может помочь. Какие-то события снова не по плану.

Прошел до дверей, отодвинул засов, скинул защелку.

Первое, что увидел, — лунный круг в проеме, над верхушками деревьев. Кажется, туман рассеялся, дул легонький вечерний ветерок.

А потом, почти сразу, дернуло из темноты.

Прижало к стене.

Пистолетное дуло ткнулось снизу, между шеей и подбородком.

— Тихо стой! — прошипела темнота. — Рыпнешься — амба!

3

Ворота открывал Левченко.

Не думал, что простенькая ловушка сработает так быстро. Если быть совсем честным — дал себе и своим замыслам небольшой шанс на воплощение, где-то так тридцать к семидесяти. Конечно же, больший процент отводился на провал операции. Потому что наладить агентуру в небольшом поселке у него, человека здесь относительно нового, могло не получиться за короткий срок.

К тому же Левченко предполагал, что его расчеты поломает здравый смысл Жоры Теплого. Опытный бандит не должен пойти во второй раз туда, откуда его уже один раз шуганули. Если Теплый решит не возвращаться в Сатанов — так и будет. Тогда можно переключиться на существо, которое нападает из темноты, перегрызает глотки и будто бы способно превращаться из зверя в человека и обратно. Не хватит сил сатановской милиции на два фронта. Не потянет Левченко. Выйдет как в поговорке про охоту на двух зайцев.

Но вдруг все сработало.

Оказывается, достаточно было Андрею нормально поговорить с несколькими людьми, которые часто бывают в людных местах. И за короткое время из разных источников начальник милиции лично, как договаривались, получил наводку. Ходит здесь, мол, одна подозрительная личность. Будто бы работу ищет, после ранения, из госпиталя. Только такой любопытный, такой любопытный — ну чисто ходячая иллюстрация с агитационного плаката, который предостерегает граждан не болтать зря языками, особенно пьяных. Потому что враг вокруг, и он не дремлет.

Левченко должным образом распорядился.

Вот как тот любопытный фронтовик получил сведения о складах.

Ему просто подыграли, когда полюбопытствовал в очередной раз.

Человек Теплого, его разведка. Сомнений у Левченко по этому поводу не возникало ни малейших.

Почувствовав охотничий азарт, начал готовить ловушку. Допустив, что кто-то из сатановцев таки действительно может поддерживать связь или с самим Теплым, или с кем-то из его прихвостней, Андрей конспирировался максимально. Даже там, где это было не нужно. Двойная жизнь, которая стала для него нормой, помогла и тут своей практикой.

Он сделал так, чтобы пошла информация: в день показа «Чапаева» и последующих танцев в Дом культуры отпустят много солдат. Значит, части личного состава охраны складов на вверенной территории не будет. И все равно терзался немалыми сомнениями: вдруг не сработает, а ну как агентура ошиблась или вообще — бандиты почуяли ловушку…

Чем дольше Теплый тянул с выходом на сцену, тем меньше Андрей надеялся на успех.

Так что можно смело утверждать: появление полуторки возле складов застало Левченко в определенной мере врасплох. Однако он быстро оправился, поняв — вот они, гости.

— Здравия желаю! — гаркнул широкоплечий офицер в интендантской форме, вскинув руку к пилотке со звездой. — Лейтенант Прокопчук!

Прибывший стоял, не скрываясь, в свете прожектора. Левченко со своего места имел возможность хорошо рассмотреть его и едва сдержал триумфальную улыбку. Морда Жоры Теплого за это время успела зафиксироваться в памяти так крепко, что он узнал бы бандита без малейших колебаний и мук идентификации. Тот даже не побеспокоился изменить внешность, но ведь и не ожидал, что его встретит на входе лично начальник милиции. Солдатам портрет Теплого из криминального дела вряд ли показывали — так мог прикинуть сам Жора.

Если так, он ошибался. Левченко действовал иначе: военным дал инструкции, в курс своей работы ввел, нужные фото показал. Только понимал прекрасно: не удержали бойцы бандитский лик в памяти. Хотя бы из-за того, что не надеялись его тут увидеть.

Все совпало.

Все сработало.

Стало на свои места.

На войне тоже так бывало: случается именно то, чего ждешь меньше всего.

Добро пожаловать, Жора Теплый.

Солдаты все тут, на месте, ждут сигнала. Снаружи засели милиционеры. Андрей задействовал почти весь личный состав, оставив на хозяйстве только дежурных. Перегнуть палку не боялся. Пусть даже с главарем придут трое или четверо, словом — меньше десятка. Превосходство сил в этой ситуации только приветствуется. Тем более что Левченко переживал о другом: Теплый не клюнет. Или каким-то чудом раскусил маневр. И сейчас готовит нападение где-то в совсем противоположном месте.

Конечно, в таком случае проколется он, начальник милиции. Впрочем, ошибаются все. Будет обидно, неприятно, но не трагичнее, чем ежедневная гибель людей на фронте под вражескими пулями и бомбами. Напишет рапорт, попросится в действующую часть. Примут — не примут, пустят — не пустят, время покажет.

Но намного худшим выглядело другое последствие: в следующий раз не выйдет так мобилизовать вокруг себя не только милицию, но и военных. Поощрить их действовать совместно, согласованно и слаженно.

Дурные мысли и болезненные рефлексы, которые мучили все это время, улетели, забылись, как и не было, когда перед складскими воротами появилась полуторка. Обычной была практика, когда машина приходила неожиданно, без предупреждения, и старший показывал необходимые для получения багажа бумаги. Видно, Теплый все-таки имел свою агентуру там, где нужно, потому что прекрасно знал про возможность подобных ситуаций.

Андрей мгновенно понял простоту и наглость бандитского плана, когда Жора вынул из нагрудного кармана и протянул ему сложенную вчетверо бумагу. Развернул — пробежал глазами. Филькина грамота, написано левым копытом, ради замыливания глаз. Напечатанная на машинке бумажка, с печатью и фасонистой, размашистой, настоящей канцелярской подписью, не вызывала подозрений сама по себе. Даже если начать вчитываться в текст, все равно понадобится какое-то время, чтобы разоблачить фальшивку.

Вот тут они и нападут.

Теплый понимает: этот так называемый документ непременно вызовет подозрение. Но и поможет выиграть время. Потому готов начать немедленно, отсчет пошел на секунды.

Подождите, парни.

Не надо спешить.

Успеете.

— Раньше с этим припереться не могли, Прокопчук? — буркнул Андрей, спокойно складывая документ вдвое.

— Поди машину найди, — охотно объяснил Теплый. — Начальству что-то припекло. Кто-то кому-то по шапке надавал за саботаж, вот они и зашевелились. Наше дело маленькое. Грузим?

— Заезжайте, — махнул рукой Левченко, другой пряча сложенную бумажку в свой нагрудный карман.

Полуторка подвинулась вперед, через ворота.

Андрей, опуская руку, расстегнул кобуру.

Из кузова один за другим выпрыгнули бойцы. Переодетые, ясное дело. У каждого — ППШ, уже наперевес.

Сейчас начнется.

Пора.

Левченко продолжал стоять в свете прожектора.

4

Никто ничего не должен понять.

Теплый планировал открыть огонь, как только въедут на территорию. Мочить всех, не давать опомниться. Потом взломать складские помещения, взять что нужно и рвануть когти — такой простой замысел долго объяснять никому не нужно. Чем меньше сложных комбинаций, тем больше шансов на успех.

Жора в целом славился в криминальных кругах простотой и жестокостью. Зачем морочить себе голову хитроумными комбинациями, когда на поверхности давно лежат проверенные временем методы: пришел, увидел, победил?

Голуб же считал себя человеком не таким уж простым. Временами тяготел к воплощению простейших комбинаций, чтобы было за что себя потом уважать. Тем не менее теперь согласился с тактикой Теплого. И правда, нечего нянчиться, придумывать партии на много ходов. Военное время само диктует законы. А они совпадают со своеобразной доктриной Жоры: успех светит тому, кто приходит, видит и побеждает. Так что полностью положился на целесообразность любых действий главаря.

Но при этом все-таки оставил за собой право действовать так, как привык и считал нужным.

Именно потому увидел ловушку.

Не почувствовал — именно увидел, спрыгнув на землю и оказавшись точно напротив офицера, который скомандовал их машине заезжать вовнутрь.

Когда крутился в Сатанове, не только нюхал воздух, выискивая возможности добраться до складов. Городок небольшой, найти, где тут милиция, нетрудно. Точно так же легко, будто между прочим, поинтересовался у обычных людей, кто тут начальник. Вдруг посчастливится устроиться хоть кем-то, паек дают, карточки, какой-то даже статус солидный, немало.

Тогда Голуб не имел четкого ответа, для чего ему знать в лицо главного здешнего милиционера.

Но еще раньше, между посадками, один старый рецидивист научил золотому правилу. Есть возможность отпечатать в памяти портрет хотя бы нескольких легавых в форме — уже хорошо. Потому что однажды кого-то из них непременно встретишь в другой компании и в штатском.

Начальника милиции Левченко он не так давно смог подстеречь под управой. И хорошо рассмотреть, оставаясь при этом незамеченным и никак не привлекая его внимание.

Именно его, Левченко, сейчас прекрасно освещал прожекторный луч.

Хоть и был не по гражданке, а в армейской полевой форме, она Голуба совсем не сбила с толку.

Какого черта он тут? Подменил взводного? Для чего?

Ответ пришел немедленно.

Рванув ППШ с плеча, Голуб наставил дуло на Левченко, крича при этом во всю мощь легких:

— АТАС! МЕНТЫ!

Палец уже нажимал на спуск.

Но за миг до того, как автомат плюнул огнем, Левченко выскочил из-под света, в движении таща пистолет из кобуры.

Голуб не останавливался.

Грянула очередь. Пули распороли воздух на том месте, где только что стоял враг.

Тут же выстрелы грянули со всех сторон. Левченко, оказавшись на виду, рисковал попасть под перекрестный огонь, и автоматчики запросто расколошматили бы его. Однако он оказался ловким: нырнул, упал, придя на плечо, перекатился колобком, уходя с линии огня.

Его бы и это не спасло.

Но в ответ заговорили выстрелы.

Широкие лучи от прожекторов переместились, двигаясь слаженно. Голуб заметил темные фигуры на ограде, сразу за ними. Понял: ждали, ждали, суки, теперь освещают их, слепят, сами оставаясь в тени. Вскинул руку, послал в светлый сноп короткую очередь.

Мимо.

— СЗАДИ! СЗАДИ ОБХОДЯТ! — услышал с противоположной стороны крик Партизана.

Кинулся к машине. Прижался спиной, выдохнул, опустился на землю, залег. Сейчас Голуб чувствовал себя преступно растерянным. Он не знал, от кого защищаться, куда стрелять и, что хуже всего, как выбраться из этой переделки. Потому, оскалившись, отчаянно застрочил в темноту перед собой, подбадривая неразборчивой и бессмысленной смесью криков и брани.

Не различал, кто обходит с тыла, сколько их. Лишь четко понимал: больше, наверняка значительно больше, чем их. Не один Теплый любил простые планы. Ментовский заключался в том, чтобы заманить, окружить, заблокировать, задавить. Будут вести огонь на поражение, нет никаких сомнений. Попробовать выйти с поднятыми руками — вряд ли пройдет. Застрелят на месте, если не в грудь, то в спину. Да даже пусть получится сдаться и уцелеть — расстрел по законам военного времени. Как только установят личность беглеца — расстреляют дважды. Хоть это точно так же невозможно, как дважды повесить.

Нет.

Или тут застрелят — или при прорыве.

— РВЕМ! — услышал Голуб с противоположной стороны грузовика.

Вопил Жора Теплый, перекрикивая бешеный треск автоматов, перемешанный с одиночными пистолетными хлопками.

За спиной услышал движение — неловко, хотя и быстро прыгнули в кабину. Пули тут же посекли стекло. Голуб услышал, как осколки осыпались с дружным звоном, но в тот же миг мотор чихнул, снова, снова — и ожил, завелся. Значит, или Дед, или сам Теплый, который тоже умел водить, вскочил на водительское кресло.

Рванув вперед с места, полуторка едва не задела Голуба правым задним колесом. Он откатился, вскочил на ноги, дернулся подальше от света. Снова длинная очередь, пули свистнули над головой и возле уха. Одна даже ужалила, легко, совсем не больно. Не так зацепила, как разозлила.

Из-за того Голуб не слишком всматривался, кто там скакнул в его сторону из темноты.

Ступил еще несколько шагов назад.

Вскинул автомат и почти в упор расстрелял коренастую фигуру.

Выпустил в нападавшего весь заряд, опустошив диск.

И только тогда рассмотрел — свалил Бугая.

Видно, того прикрывала машина с другой стороны. Как только прикрытие исчезло — кинулся дальше от линии огня, подобно Голубу стараясь добраться до другого, хоть немного более безопасного места. Настолько, насколько безопасность вообще возможна под бешеным перекрестным огнем. Скорее Бугай, как и другие загнанные, искал точку, откуда сподручнее вести огонь. Место, которое давало бы возможность хотя бы для небольших маневров ради сохранения жизни.

Не знал Бугай, что выскочит прямо на Голуба.

А тот, в свою очередь, не сразу сообразил, в кого стреляет.

Падать на колени перед телом, горевать или хотя бы переживать насчет меткого выстрела в своего Голуб не собирался. Знал Бугая мало, не имел с ним общих дел, которые бы связывали мужчин крепко. Да и не было у Голуба такой плохой привычки — прикипать к кому-то.

Но не убитый Бугай напряг и разволновал.

Увидел белую голову Деда, который прислонился к забору, шмаляя в разные стороны короткими очередями. Немного дальше огрызался Партизан, успел забежать за армейский «виллис», поставленный неподалеку от ворот, это был его форпост. Это означало: за рулем полуторки — Жора Теплый.

И главарь имеет собственный взгляд на то, как и кому нужно вырываться из мышеловки.

Без Деда, Партизана и Голуба на борту.

Грузовик, разгоняя в разные стороны автоматчиков, которые уже сыпанули наперерез от складов, прорвался на небольшую площадку. Там развернулся, умело, ловко, почти на месте на сто восемьдесят градусов — и помчался назад, к выходу. Краем глаза Голуб заметил недалеко от «виллиса» два неподвижных тела, тут же прикинул: собирались, наверное, сесть в машину, кинуться или на перехват, или в погоню, но пули остановили на подходе. Один убитый — или раненый, не разберешь — лежал дальше от машины, ближе к выезду с территории, на дороге у полуторки. Правое переднее колесо грузовика безжалостно переехало тело, правое заднее подпрыгнуло.

На беглеца посыпался град свинца.

— СТОЙ! — яростно заорал Голуб, в последний момент удержав себя от того, чтобы не начать стрелять в предателя. — СУКА, ТЕПЛЫЙ! СТОЯТЬ!

Жора мог не услышать криков. Но даже если бы понял, что это не враги приказывают остановиться, а подельники просят помочь, вряд ли бы остановился. Полуторка на выезде из ворот развила максимальную скорость, протаранив левую створку, которую пытались закрыть снаружи подоспевшие милиционеры — так, будто это могло затормозить отчаянный прорыв. От удара створка слетела с верхней петли. Тех, кто оказался за ней, отбросило в сторону. Грузовик, пусть изрешеченный со всех сторон пулями, помчался прочь, исчезая в темноте.

Но все-таки полезное дело Жора своим предательством сделал. Солдаты и милиция на короткое время отвлеклись от остальных. К тому же были немного смущены стремительным, неожиданным сопротивлением.

Это дало бандитам лишние секунды форы.

— Прикрой! — гаркнул Дед.

Голуб понял — это ему.

Отбросил свой автомат, ловко нагнулся, схватил оружие Бугая. Тут же, в движении, развернулся, отсекая пулями преследователей от «виллиса».

Пригибаясь, петляя зайцем, Дед помчался туда, на бегу споткнулся обо что-то или просто подвернул ногу — упал, дальше передвигался на четвереньках. Мгновенно оценив ситуацию, Голуб развернулся, поднял автомат.

Два выстрела.

Правый прожектор погас.

Еще один.

Ослеп левый.

Со своей позиции не переставал бить короткими очередями Партизан, а белая голова Деда уже виднелась рядом с открытым автомобилем. Уже поняв, чего тот хочет, Голуб, боясь, чтобы теперь его не кинули тут эти двое, стремглав помчался вперед. Пересек открытую территорию, перевалился через борт «виллиса» еще, кажется, до того, как Дед наощупь разобрался с панелью управления. Нашел кнопку стартера. Включил зажигание и, удерживая кнопку, запустил мотор.

Рядом с Голубом мигом оказался Партизан. Повалился грудью на кузов, выставил автомат перед собой, огрызнулся. Когда Дед нажал на газ и машина рванула с места, их сзади тряхнуло — и Голуб тут же представил себя в тачанке. Хотя никогда на ней не ездил. И вообще, в гражданскую войну стал беспризорным, прибившись к таким же воришкам, как он сам.

Кто-то из внешнего кольца окружения мотнулся наперерез.

Капот «виллиса» ударил милиционера, подбросил вверх.

Пули продолжали свистеть отовсюду. Машину трясло на ухабах. Но они все равно вырвались.

Поверить в это Голуб не мог до конца даже тогда, когда они оторвались от возможной погони. Ночь вокруг стихла, «виллис» съехал с грунтовки на поле. Сделал огромный крюк и затормозил где-то на краю. Отсюда не просматривались никакие дома. Разве что какие-то старые стены виднелись впереди.

Переведя дух, увидел серебряный круг луны над верхушками деревьев.

Лес.

— Приехали, — сказал Дед, откинувшись на сиденье. — Десантируемся.

— Почему? Тягла нет? — Партизан опередил Голуба этим вопросом.

— Есть. Они машину будут искать, дороги перекроют. Вот так пойдем дальше, — белая голова кивнула на темную лесную стену.

— Туда?

— Ты же партизан. Больше некуда, сам знаешь. Давайте, помогайте оба, зацепило меня…

5

Так они далеко не убегут, решил Голуб.

Деда на самом деле подстрелили в ногу, правую. Две пули попали в бедро, выше колена. Одна навылет, другая засела. Судя по всему, какая-то из них поразила ткани мышц или нерв — нога не двигалась совсем. Раненый не мог ступать, только волочил ее. Держа Деда под руки, Партизан с Голубом как-то затащили его под прикрытие деревьев, прошли дальше в заросли и после этого спеклись.

— Перекур, — выдохнул Голуб, отпустил Деда, сбросив его правую руку со своего плеча.

Не ожидая такого, Коля-Партизан со своей стороны потерял равновесие. А поскольку тяжеленький Дед тоже не удержался, на землю повалились оба.

— Какого хрена! — гаркнул раненый и тут же застонал, неловко повернувшись и прижав пораженную ногу.

— Тихо ты! — цыкнул Голуб, сам говоря достаточно громко, а как дошло — понизил голос до громкого шепота: — Тихо. Посидим. На кураже долго не пройдем.

— А идти куда? — вмешался Партизан. — Что дальше делать будем, братва?

— Сидим, — отмахнулся Голуб, понимая сразу две вещи: подельник прав и эту компанию нужно немедленно возглавить. — Мы «виллис» возле той каменной дуры бросили. Найдут его, поймут, куда подались.

— И что?

— Ничего! Начнут прочесывать лес. Облава, сечешь? Я уже это проходил, когда делал из зоны ноги.

— Гнилой базар, — простонал Дед. — Тут застрянем — выпасут еще до рассвета.

— Чего ж мы ломанулись там, где бросили тачанку? — вставил Партизан.

— Тебя забыли спросить! — огрызнулся Голуб. — И вообще, никто ничего такого не планировал. Лучше мне скажите спасибо!

— За что?

— Легавого узнал. Чего бы там, на складах, мусор крутился? Ждали. Накрыли бы всех разом… темным брезентом.

— А то не накрыли!

— Пока нет, как видите. — Кулак сжался, ногти впились в ладонь. — Теплый, падла. Выберемся — найду и порву. Горло перегрызу. Сам, лично.

Для убедительности Голуб щелкнул зубами.

Со стороны это выглядело не страшно. Скорее смешно, даже забавно и карикатурно. Не сдержавшись, Партизан фыркнул.

— Не ржите, клоуны! Идти нужно! — напомнил о себе Дед.

— Ага, нужно, — легко согласился Голуб. — Куда с тобой таким?

Что-то в его тоне встревожило седого бандита. Он порывисто сел, снова зацепив рану, застонал, оперся рукой сзади.

— Ты чего задумал? Задумал чего, спрашиваю, пидор?

— За базаром следи! — вызверился Голуб, ступив шаг вперед и нависнув над раненым. — Мы с тобой оба чалились, Дед. И оба знаем, за какие слова отвечают. Забакланишь еще раз — точно придавлю.

— Вы чего? — встрепенулся Коля-Партизан. — Не хватало грызться между собой! Дед прав, Голуб.

— В чем это он прав? — подозрительно спросил тот.

— Идти нужно. Не стоять. Подальше отсюда.

— Ага. Только есть косячок один. Не все из нас могут идти. Тянуть одного хряка вдвоем — догонят быстро.

— Мы что, тут его бросим? Чем тогда мы лучше Жоры Теплого?

Голуб хмыкнул. Гнев понемногу отпускал.

— Я тебе так скажу, Николай. Ни ты, ни я, ни тем более вот он, — кивок на раненого, — ничем не лучше Жоры Теплого. Точно такие же, если не хуже.

— Не слушай его, Партизан! — выкрикнул Дед. — Сначала он меня завалит, потом — тебя! Одному нырнуть на дно легче!

Партизан сделал шаг назад, потом — еще один. Взял автомат наперевес.

— Никто никого тут не завалит.

— Да ты что! Может, у тебя там патроны остались?

Уже не вполне контролируя себя, поддаваясь на провокацию и понимая это, Коля отклонил дуло немного вбок, нажал спусковой крючок.

Выстрела не было.

— Вот так, — поучительно произнес Голуб. — Не думай, у меня тоже коробочка пустая. И у Деда. Так что придется оставлять железяки, морока с ними, ничего больше.

Приняв слова за приказ, Партизан отбросил ненужный ППШ подальше в кусты.

— Вот так, — повторил Голуб. — Теперь слушай, братва. От легавых оторвались, факт. Куда дальше — никто не знает. Или, может, у кого-то есть идеи?

— Ногу мне перевяжи, — подал голос Дед.

Не сойдя с места, Голуб кивнул. Снова подчинившись, Партизан стянул через голову гимнастерку, потом — нижнюю сорочку. Помогая себе зубами, разорвал ее пополам, раз, еще раз. Скрутив один кусок жгутом, присел возле раненого, перетянул ногу под самым коленом.

— Штаны режь, — посоветовал Голуб.

— Чем?

— На.

Каким-то чудом за штаниной все это время держалась финка. Вытащив ее, Голуб взвесил нож на ладони, легонько подбросил, перехватил за лезвие, протянул Партизану. Какое-то время тот сопел, разрезая хлопок солдатских галифе. На стон и ругань Деда не обращал внимания, управившись, попросил:

— Подсвети.

— Что?

— Темно, что!

Похлопав себя по карманам, Голуб нашел спички. Кинул коробок Николаю, спросил:

— Цигаркой богат?

— Где-то были.

— Давай.

— Вишь, занят я.

— Дай закурить, говорю!

Пожав плечами, Партизан выпрямился, чтобы достать из кармана галифе смятую пачку. Выбрав из кучки самую целую, Голуб зажал ее зубами, подождал, пока Коля даст прикурить, отошел, затянулся. Эх, выпить бы сейчас. Не стакан, не кружку — взять бутылку, как тот пионер — свой дурацкий горн, приложить ко рту, опустошить несколькими большими глотками. Не возьмет. Или возьмет не сразу. Такие ощущения были ему знакомы. Воображение работало так, что Голуб представил, как обжигает горло спирт, а в голове закружилось, будто на самом деле вдул целую поллитровку.

— Подсвети, — снова попросил Коля.

Голуб не двинулся с места, и спичками начал чиркать Дед — больше ни на что не сподобился.

— Экономь, — напомнил Голуб, — по-хозяйски, нам огонь еще понадобится.

— Может, пулю ему выковырять? — Партизан положил руку на финку.

— Я тебе сейчас фары повыдалбываю! — гаркнул Дед. — Делай свое дело!

— Давай сюда цацку, — протянул руку Голуб и, когда Николай неохотно вернул нож, добавил: — От греха.

Неуклюже, но все-таки крепко, останавливая кровотечение, Партизан перевязал рану. Потом выпрямился, натянул гимнастерку на голое тело. Вздохнул, повернулся к Голубу, и по тону Партизана тот понял — один уже признал, кто из трех главный.

— Дальше что делаем?

— Мыслю так, — начал Голуб, хотя на самом деле очень слабо представлял, как именно нужно действовать дальше и, главное, в каком направлении следует двигаться, так что повторил, будто идя наощупь: — Так мыслю, братва. «Виллис» найдут. Но не в эту секунду. У нас фора где-то час-два. Теперь так: допустим, наконец машину нашли. Неужели сразу начнут облаву? Ночью, в лесу? Может быть, но не думаю. У них сил не хватит.

— Сам сказал — тут взвод охраны и легавые. Почему это не хватит?

— Потому, Партизан. Потому. — Обдумывая следующие слова, Голуб последней затяжкой добил цигарку, бросил бычок под ноги. — Они с места не стартанут на облаву. Менты, понимать надо. Соберутся, начнут лясы точить, планы у них, начальство долбаное, то, се… Значит, у нас еще минимум час в запасе. Нужно прикинуть, куда отсюда схоронимся за это время. Не зона, с собаками не будут искать. Кто знает эти места?

— Никто, — ответил за всех Коля.

— Вот как хорошо. Как же с вами убегать и прятаться?

— В Каменце нырнуть можно, — вмешался Дед. — Рядом — тоже, есть пара хаз надежных. Без меня вы там пропадете.

Если бы не эта фраза, Голуб поверил бы. А так догадался — смерти боится Дед. Ведь, как ни крути, связывает он собой беглецов. Так что первый кандидат навылет. Вот и торговаться начал, цену себе набивает.

Снова поиграл финкой.

Почему бы и нет? От Балабана в тайге легко избавился. Тот — старый, этот — раненый. Коля-Партизан не пискнет. Поблагодарит, что сам живой. Ну, пусть так… А потом этого Колю куда тащить? Нет, все-таки Голуб в последнее время привык выкручиваться, прятаться и выживать сам. Без компании. И, если ни один товарищ по несчастью не может реально поддержать, без посторонней помощи.

Своему решению не удивился. Просто чем дальше стоял и думал, тем большим было убеждение: все правильно, другого пути нет. Хотя бы от гири этой, от Деда избавиться. Тогда рвануть дальше. Коля-Партизан битый, но все равно перепуганный. На него давить проще. Делать будет как скажут, потому что страшно за собственную никчемную жизнь вечного предателя.

Ловкие пальцы стиснули лезвие.

Жест фокусника — и вот правая рука сжимает рукоятку.

— Верно, Дед. Без тебя нас тут скорее схапают, — произнес успокаивающим тоном. — Делаем так, братва.

Уже приготовился соврать красиво напоследок, окончательно усыпляя опасения седого бандита.

И замер.

Расправил плечи. Вытянул шею. Даже прищурился, прислушиваясь к чему-то.

Луна выплыла из-за верхушек, светила на них. Ночное сентябрьское небо было сейчас чистым, темным и многозвездным.

— Что? — встрепенулся Партизан, а Дед шевельнулся тоже, заметив стремительную перемену в поведении товарища.

— Тс-с-с, — поднял Голуб руку. — Слышите?

Спросил, потому что сам не был уверен, что услышал в лесу какой-то звук. Так, будто кто-то двигался совсем рядом. Приближался, крался, оставаясь невидимым и почти неслышным. Партизан с Дедом тоже замерли, насторожив уши, но больше подозрительных звуков не было.

Разве что.

Хрустнуло что-то сбоку. Будто нога — или тяжелая лапа — наступила на подсохшую ветку.

Рука крепче стиснула самодельную наборную рукоятку.

Или от перенапряжения шумит в голове и ушах.

Или тут, в лесу, рядом с ними, и правда кто-то был.

Легавые? Подкрадываются, берут в кольцо?

Не могли они догнать так быстро. И не подкрадывались бы так долго — наверное, почувствовали, что замечены. Нет, это что-то другое. Может, зверь бродит рядом… Некстати вспомнились сатановские байки о каком-то здешнем оборотне, над которыми можно разве что посмеяться. Народу после оккупации еще и не такое мерещится. Но все равно тут, рядом, кто-то кружит, это Голуб чувствовал чем дальше, тем яснее.

Снова хрустнуло.

Теперь уже Партизан дал знак — услышал. Дед на земле заметно встревожился, завозился, ужом подбираясь ближе к кусту.

— Коля, — окликнул Голуб, говоря одними губами.

Тот молча повернулся. Лунный свет отразил на лице испуг, это просматривалось даже в темноте ночи. Кивнув в сторону, Голуб дал понять — надо идти на звук и проверить, что там. Партизан мотнул головой. И тогда Голуб выставил перед собой финку лезвием вперед, прошипел:

— Иди.

— Сам… иди… — ответил Коля-Партизан и тут же, с перепугу набравшись духу, крикнул, аж эхо пошло между деревьев: — Кто тут? Кто? Выходи! Выходите!

В ответ — тишина.

Но в следующее мгновение сзади, уже не очень скрываясь, захрустел хворост под шагами. Голуб огляделся. Кто бы это ни был, человек или зверь, невидимка двигался быстро, ловко, не давая возможности зафиксировать себя и свое передвижение.

— Иди — велел Голуб, тоже перейдя на нормальный голос. Потом развернулся, крикнул в темноту: — Ты! Слышишь, нас больше! У нас оружие! Выходи, поговорим!

Снова никто не ответил.

Сделав несколько широких шагов, переступив через раненого, он приблизился к Партизану вплотную. Дернул к себе, легонько уколол острием ножа под шею. Тот не сопротивлялся, уже не зная, кого и чего надо бояться.

— Пошел, — зашипел Голуб. — Я прикрою, я тут. Не оставлять же вот его, — кивок в сторону Деда, который для него ничего не значил, просто нашлось оправдание, почему не идет сам. — Потому что я тебя на месте порешу. Теперь начинаем зарабатывать на право жить. И я его тут даю. Дошло? До обоих? Бегом, я сказал!

Кольнул ножом во второй раз.

Подействовало.

Для чего-то расправив плечи, Партизан сначала нерешительно, потом увереннее двинулся вперед, за деревья. В ту сторону, откуда только что все слышали какие-то признаки движения. Крался, будто ожидая выстрела. При этом старался держаться в поле зрения Голуба, время от времени оглядываясь. Чем дальше отходил, тем чаще, чуть ли не на каждом шагу, поворачивал голову.

Это случилось в миг, когда Коля Яковина по кличке Партизан взглянул на своих товарищей в очередной раз.

Откуда-то взялась темная фигура — ни он, ни тем более Голуб заметить вовремя не смогли. Даже если бы заметили, уберечься не успели бы: что-то высокое, хищное внезапно выскочило из-за ствола, мимо которого как раз осторожно проходил Коля. Он громко крикнул — и тут же его резко дернули, поволокли. Он и нападающий исчезли с глаз. Снова крик, в этот раз — предсмертный.

А потом Голуб, вытаращив глаза, увидел, как что-то с силой отбросило от себя назад бездыханное тело.

Оставаться на месте уже не мог. Плюнув на все и всех, закричал, подбадривая себя. Обернулся и, не обращая внимания на крики оставленного на произвол судьбы Деда, рванул подальше, не разбирая дороги. Кажется, сначала тоже кричал. Потом перестал, лишь несся широкими скачками, не выпуская из рук финки.

Нога зацепилась за корягу.

Голуб упал навзничь. Нож при этом выпал из руки. Тяжело дыша, хотел встать, чтобы бежать дальше.

Замер.

Рядом снова кто-то был. Кто-то быстрый, безжалостный, хищный.

Ночной лесной охотник, от которого не убежишь.

— Что тебе нужно?! Что тебе нужно?!

Голуб думал — орет. На самом же деле только раскрывал рот, будто пойманная и выброшенная на берег рыба.

Тяжелое прерывистое дыхание совсем рядом.

Темный силуэт закрыл лунный круг.

Наконец Голуб смог разглядеть преследователя.

На короткий миг обрадовался, потому что разобрал, кто перед ним.

Человек.

Значит, можно разговаривать, договариваться.

А когда увидел это вплотную — закричал.

Отчаянно.

Без надежды на спасение, будто предсмертный крик способен отпугнуть того, кто уже наносит смертельный удар…

Часть третья

Приближение

Глава седьмая

Номер восемь

1

— Как можно это объяснить, товарищ старший лейтенант?

Сомов смотрел на Левченко снизу вверх. Когда тот протянул рапорт, велел докладывать устно. Но пока Андрей говорил, пробегал глазами исписанные листки, при этом постепенно сползая на стуле вниз. По завершении отчета капитан уже сидел, упираясь плечами в спинку. При этом откинулся так далеко назад, насколько она позволяла, вертел в пальцах остро заточенный карандаш и поглядывал исподлобья.

— Там все изложено, товарищ капитан, — сдержанно ответил Левченко. — К этому, как и к только что сказанному, мне добавить нечего. И потом… Вы же были на месте, товарищ капитан. Сами все видели.

Поначалу погоня во главе с Андреем наткнулась на брошенный «виллис». Тогда еще невольно мелькнуло: что за место эта старая стена? Было вокруг безопасно, даже уютно. Левченко привык доверять ей свои секреты. Как вдруг за очень короткое время вокруг начали твориться какие-то непонятные события. Мигом подумал про Полину Стефановну, она же недалеко живет. А он, руководитель сатановской милиции, квартирует у нее. И кто знает — вдруг бандиты дом давно вычислили? И не имели другого хода, кроме как кинуться туда, где станут искать в последнюю очередь или не будут искать вовсе. Может, прямо сейчас держат в заложницах испуганную пожилую библиотекаршу и ждут, пока гражданин начальник вернется к себе после безуспешной охоты.

Впрочем, подобные страхи быстро отбросил. Вместо этого прикинул, сориентировался на местности, куда бандиты могли отправиться. И велел солдатам и милиционерам, которые были с ним, растянуться в шеренгу и прочесывать лес. Следы крови хотя не сразу, но удалось разглядеть. Так что опасения о возможном нападении сбежавших на одинокую Стефановну исчезли окончательно.

Лейтенант Борисов вяло пытался убедить своего тезку: поздно вечером, фактически ночью облава, тем более в лесу, может оказаться только сотрясанием воздуха. Эти разговоры Левченко придушил в зародыше, согласившись с Борисовым: он взводному не командир и приказывать не имеет права. Но тут же напомнив: операция планировалась совместно. Имел место огневой контакт, настоящий бой, и оба они потеряли людей. Значит, вопрос, как и когда целесообразнее преследовать врага, вообще не должен подниматься.

Ну а потом выяснилось, что бандиты далеко убежать не успели. Наткнулся на трупы лейтенант Борисов. Когда рассмотрел — закричал. Хотя не должен бы так реагировать на мертвые тела, ведь был на фронте полтора года, после ускоренных офицерских курсов…

— Я видел, — произнес Сомов.

Вдруг неожиданно распрямился на стуле. Резким движением сломал карандаш, швырнул половинки в разные стороны. Подался вперед, гаркнул, на какое-то мгновение потеряв над собой контроль:

— От тебя хочу услышать, Левченко, что это было! От тебя! Ты начальник милиции! Ты над этим работаешь давно! Или не работаешь?!

Андрей молчал. Почувствовав, что сорвался и выглядит недостойно в глазах младшего офицера, да еще и милиционера, Сомов поднялся, одернул китель. Шагнул к большому, ему по пояс, прямоугольному металлическому сейфу. Открыв, вытащил оттуда початую бутылку «казенки», два стакана в подстаканниках для чая. Поставил на стол, плеснул в оба чуть больше половины. Кивком не пригласил — велел Левченко взять. Резко выдохнув, выпил сам, сразу закурил. Дождался, пока то же самое сделает Андрей. Только после того снова устроился за столом, продолжил уже спокойнее:

— Мне нужны версии, старлей.

— Я бросил все силы на ликвидацию банды Теплого, — ответил Левченко. — Мы с вами именно эту задачу определили первоочередной. Ловить бешеного волка приказа не было. Насколько я помню, эту тему мы даже не считали серьезной.

— У тебя плохая память, старлей. Не профессиональная.

— Почему? — вырвалось у Андрея.

— Потому что я вообще ни про какого волка с тобой не говорил. Бабушкины сказочки. Я предположил, что под видом так называемого зверя-убийцы работают остатки банды немецких подельников — националистов, которые засели где-то в лесах и стараются сеять террор. Значит, этот так называемый оборотень — компетенция органов госбезопасности.

— Тем более мы в милиции им не занимались. — Левченко произнес это с явным облегчением.

— Но у тебя должна быть собственная версия того, что произошло, — упрямо гнул свое Сомов.

— Могу еще раз повторить. Трое бандитов, среди которых один раненый, решили отсидеться в лесу. Слишком далеко углубиться не смогли, потому что их связывал тот подстреленный. Остановились, судя по всему, перевести дух. Возможно, обсудить план последующих действий. Шансов выбраться было мало, автоматы без патронов. Финарь у одного нашли, так этого ж мало. Того, кто меня непонятным до сих пор образом узнал… Пересекаться раньше мы с ним нигде не могли. Личности всех троих будут устанавливаться только теперь, по факту.

— По кругу ходишь, — перебил Сомов.

— Так я предупреждал: нового ничего не скажу. Вы спрашиваете, что случилось. Я рисую предварительную картину. Пока ночь, периметр окружен бойцами Борисова. Когда взойдет солнце и станет виднее, можно будет проводить следственные действия дальше. Тогда наверняка найдутся какие-то следы. И мы получим нужный вам ответ.

— Мне? — брови Сомова дернулись вверх. — Только мне все это надо?

— Виноват, товарищ капитан, но вот теперь я совсем не понимаю, что вы хотите от меня услышать.

— Хорошо. Теперь давай еще раз. Как, по твоему мнению, там все происходило?

Сдержать тяжелый вздох Андрею стоило немалых усилий.

— Предварительно, навскидку, картина выглядит так. Сначала напали на того, кто отошел от основной группы. Приспичило в кустики или что-то другое. Убив первого, напавший проявил себя. Больше не прятался, начал преследовать жертву, которая кинулась убегать. Догнал, убил, вернулся и расправился с раненым. Все.

— Перерезал глотки, — уточнил Сомов.

— Перегрыз.

— Зубами?

— Не знаю. Тела в морге. Ими занимается товарищ Нещерет. Вывод про способ убийства будет позже.

— Говоришь, почерк точно такой же, как в других случаях нападения так называемого оборотня?

— Аналогичный, товарищ капитан. Мы же об этом уже говорили.

— Не раз и не два, — легко согласился Сомов. — Однако сегодня ночью расклады немного другие. Тебе не кажется, старлей? Трое убитых. Один за другим, сразу. Не местная жительница, беззащитная баба или девка. Вооруженные мужики, опытные бандиты, прожженные уголовники. Двое из этой троицы могли сопротивляться. Пусть не было чем стрелять, но просто так, как говорят, за рупь двадцать, их не взять. Это их большой лесной зверь загрыз, всех троих? Одного за другим?

— У меня пока нет объяснения.

— О! — Сомов многозначительно поднял палец вверх, снова разлил водку по стаканам, позвал Андрея ближе к столу жестом, выпил не чокаясь, пригласил сделать то же самое, продолжил, явно увлеченный собственной идеей и накручивая себя: — Это же я из тебя, старлей, пытаюсь выдоить! Ты мне это скажи! Потому что я знаю, додумался сразу. Хочу понять, что кто-то мыслит в одном со мной направлении. И поддержит в случае чего. Ты же меня поддержишь?

— В случае… чего?

— Прямо говори: веришь, что это огромный волк или даже тот оборотень из здешних сказок всех грызет?

Левченко в который раз после увиденного в лесу вспомнил разговор с доктором Нещеретом и найденную на опушке волчью шерсть недалеко от человеческих следов.

— Не верю в сказки, товарищ капитан, — ответил, будто рапортуя. — В суеверия тоже.

— Молодец. А во что веришь? — И, не дав слово вставить, продолжил: — В то же самое, что я. Бутафория, старлей. Запугивание. Враг в тылу не спит. Активизировался. Мало убить человека, он, вишь, под волка работает. Играет, так сказать, на человеческих страхах, суевериях. Ну и на вредном влиянии религии.

— При чем тут религия?

— Левченко, ты же не местный, верно? Я тоже не отсюда. Но за время службы такие маленькие городки или поселки, как хочешь, так и называй, — словом, видел я всякое. Чем дальше от больших городов, где давно и крепко пустила корни советская власть и нет попов, тем сложнее обстановка. Веками, старлей, ве-ка-ми церковники промывали мозги людям. Особенно тут. Чем ближе на запад, к буржуазной когда-то Польше, тем народ затюканнее. Верят, товарищ старший лейтенант, во все на свете. Буржуазные националисты это используют и против нас, и против них.

— Против кого?

— Населения, старлей. Местного населения. Люди пережили страшную оккупацию. Фашисты стреляли, насиловали, жгли, резали. Потом Красная Армия под мудрым руководством товарища Сталина пошла в победное наступление. Что остается делать агентам фашизма и немецким прихвостням, которые сбежали от справедливой кары? Правильно, начинать здесь партизанскую борьбу. А чтобы законная власть в таких вот небольших населенных пунктах не могла полагаться на людей, их нужно деморализовать. Вот это и происходит, старлей!

«Интересно, он сам себе верит?» — подумал Левченко. Ответил тут же — так точно, верит. Ни в коем случае не паясничает. Сомова несло. Но вряд ли от выпитого. Сколько там той водки для закаленного офицерского организма? Нет, вопрос в другом — в какой мере начальник отдела УНКВД прав в своих несколько фантастических допущениях?

Отсюда — насколько он, начальник милиции, со своими знаниями, разделенными только с Антоном Саввичем Нещеретом, готов подыграть Сомову. Поддерживая именно эту версию.

— Пусть так, — произнес осторожно, чувствуя, как от выпитого начинает тихонько шуметь в голове. — Тогда у меня сомнение, товарищ капитан. И серьезное.

Хозяин кабинета, глянув в бутылку, кивнул сам себе и разлил по стаканам остатки водки.

— Ну-ну.

— Почему националисты, или кто там у нас прячется в лесу, напали на троицу бандитов? И вообще, сколько их могло быть? Действовал не один, а как минимум двое. Или мы можем говорить о еще одной вооруженной группе в этих краях?

— Согласен. Именно такого хода мыслей, старлей, я от тебя и ждал. Кричать на вас приходится, чтобы научились думать.

Андрей решил, что будет правильно оставить это без внимания, продолжил:

— Если убитые — бандиты и те, кто убил, тоже бандиты, они вряд ли станут враждовать. Выходит, убили своих. Значит, сознательно или невольно сыграли на руку нам. Что-то тут не так, вам не кажется?

Сомов наморщил лоб, будто только что об этом подумал. Потом взял стакан, качнул призывно:

— Сам поднял вопрос. Инициатива наказуема. Ответишь мне на него, старлей, в кратчайшие сроки. Хер его знает, что у них там между собой вышло и закрутилось. Может, они сообщники. Вдруг планировали нападение на склады вместе. И лесные парни, увидев, что уголовники вляпались, к тому же среди них один раненый, взяли да и порешили лишних свидетелей одним махом. Заодно людей напугать. Но ты же, я надеюсь, сурово предупредил всех, чтобы держали языки за зубами, чтобы лишней паники не сеять?

— Так точно. Инструктаж проведен.

— Еще раз напомни: кто начнет болтать или просто заговорит про оборотня — играет на стороне врага. А следовательно, сам враг народа, потому что распространяет пропаганду. Сейчас военное время. Надо объяснять, что я имею право расстреливать на месте за подобные провокации?

— Не думаю. Вас все сегодня слышали.

— Повторить не помешает, — упрямо настаивал Сомов.

Ожил телефонный аппарат. Капитан взглянул на него так, будто впервые видел, потом одним глотком опустошил стакан, обошел стол, снял трубку:

— Слушаю, Сомов.

Когда чекист переходил к телефону, он заставил Андрея шагнуть в сторону, переместиться к противоположному краю стола. Как заведено, никаких лишних документов на нем при посторонних не раскладывали. Вообще под массивным чернильным прибором, явно трофейным, который остался от предыдущих хозяев, виднелся только один лист бумаги.

Скользнув по нему взглядом, Левченко узнал свой почерк.

— О первых результатах доложу через сутки, товарищ подполковник! — обещал кому-то в карболитовую трубку Сомов. Он стоял при этом спиной к Андрею, опершись задом о стол.

Глаза за что-то зацепились.

Воровато оглянувшись, не собирается ли капитан оборачиваться, Левченко поднял чернильницу.

Кончиками пальцев потянул листок к себе.

— Нет, товарищ подполковник! Георгия Теплова, больше известного как Жора Теплый, по приметам среди мертвых не опознали! — рокотал дальше капитан.

Андрей пробежал глазами знакомый список. Сам его составлял, выполняя распоряжение Сомова. Тот не объяснил для чего. Только велел взять на карандаш всех, кто появился в Сатанове с начала сентября.

Ничего особенного. Обычный сбор данных. Органы НКВД для того и существуют, чтобы проверять такие данные. К тому же занятой Сомов не слишком торопил с выполнением. Андрей, тоже имея более важные дела, дал нужные указания подчиненным. Не первоочередное задание, но сделать нужно.

Получил после список из четырнадцати человек.

Теперь смотрел на него.

Фамилия под восьмым номером была подчеркнута.

Причем дважды.

— Так точно, товарищ подполковник!

Почувствовав, что разговор вот-вот завершится, Левченко пристроил листок как было.

Когда Сомов положил трубку на рычаг и обернулся, Андрей, взяв с него пример, допивал водку.

— Можете быть свободны, товарищ старший лейтенант. Куда сейчас?

— Отрабатывать вашу версию. Наш доктор, наверное, уже изучил раны. Хоть не судебный эксперт, но что-то сказать наверняка сможет.

— Пусть толковое что-то скажет. И давайте, не тяните. Трупы в Каменец нужно отправить. Идентификация, все такое. Указания от начальства позднее придут. Пока работайте в штатном режиме.

Козырнув, Левченко повернулся и вышел.

Не мог объяснить себе, почему его зацепила небольшая деталь.

Фамилию некоего Волкова Игоря Петровича особист подчеркнул сначала раз, тоненько. А потом второй раз, жирно.

Еще и нажал сильно — грифель раскрошил.

Карандаш Сомов тоже у него на глазах вот только что сломал, когда нервы вдруг сдали.

Очень похожая ситуация.

Почему-то другие фамилии не подчеркнуты…

Детали.

Кто-то говорил о дьяволе в деталях. Нужно у Стефановны спросить. Или у Ларисы, обе начитанные.

И вообще, какое-то особенное внимание к Волкову Игорю Петровичу.

Список на рабочем столе, перед глазами товарища капитана НКВД.

Не просто так.

Интересно.

2

— Тихо стой! Рыпнешься — амба.

Игорь не столько испугался, сколько удивился. Хоть застигли врасплох, не понял — почувствовал: опасность есть, но не смертельная. Лагерный опыт, возможность общаться с блатарями и глубже изучать их обычаи подсказывали: тот, кто хочет убить, не угрожает из темноты. Нападает стремительно, решает все одним метким ударом. Или стреляет из-за угла, хорошо прицелившись, если оружие есть. Дуло под горлом чувствовать неприятно, так что руки поднялись машинально, даже демонстративно — выставил их перед собой ладонями вверх.

— Пошел в дом. Медленно.

Послушно кивнув, Вовк попятился. Как только вошли, незнакомец убрал пистолет, переместился так, чтобы двери были ближе к Игорю, выплюнул приказ:

— Закрывай, как там оно у тебя. Бегом!

— Прямо бегом, — хмыкнул Игорь.

— Поговори у меня!

— Бегу, уже бегу.

Накинув крючок, Вовк клацнул засовом. Повернулся, ожидая новых распоряжений. Коренастый незнакомец в офицерской форме, но без головного убора, кивнул, предлагая пройти в комнату. Зашел сам, покрутил головой, кивнул, теперь одобрительно:

— Годится.

— Для чего?

— Разберемся. Сядь, Офицер. Ты же Офицер, правда?

Услышать сейчас свою лагерную кличку Игорь рассчитывал меньше всего.

— Вообще я комиссованный…

— Не лепи горбатого! — повысил голос незнакомец, не опуская оружие. — Давай, браток, нарисую тебе нашу ситуацию. Я все о тебе знаю. Где сидел, откуда рванул. Звать тебя Игорь, фамилия — Вовк, на зоне Офицером окрестили. Крестный папа — Проша Балабан, мой давний кореш. Такой давний, что встретит — зарежет. Но не встретит и точно не зарежет. Потому что лежит где-то на берегу Глухой Вильвы, или где ты его там закопал. Вишь, волшебник я?

— Интересная история. Только ты ошибся адресом.

— Слушай, Офицер, кончай базар, а? Мне по хрену, как тебя крестили, от кого ты прячешься и почему именно тут. Не собираюсь я тебя никуда сдавать. Мы с тобой вообще товарищи по несчастью. В одной лодочке плывем.

Вовк пожал плечами.

Наверное, хватит уже играть, бессмысленно. Похоже, незваный гость пока не желает ему зла. Хотя вряд ли пришел друг.

— Тогда, может, спрячешь ствол?

Пристроившись на лавку за столом, коренастый положил пистолет перед собой, развернув словно ненароком дуло в сторону Игоря.

— Так пойдет?

— Пусть. Обо мне ты знаешь немало. Сам кто такой? Назовись.

— Хе, разбираешься, как у нас говорят. Ты тоже меня знаешь, Офицер. Гадом буду. Балабан покойный наверняка обо мне пару ласковых слов говорил. Теплый я, Жора, слышал?

Игорь нахмурился:

— А-а, ясно-ясно. О тебе и о твоих подвигах я наслушался — во! — Ребро ладони чиркнуло по горлу.

— Слушай, тебе тоже есть чем похвастаться, Офицер, разве нет? Такой же предатель родины.

— Я…

Вовк внезапно замер. Что-то говорить в свою защиту перед этим записным убийцей и бандитом неуместно, вместо того он огрызнулся:

— Ты не равняй, Жора. Не равняй. Я из действующей части не дезертировал. Все другое твое бандитство меня мало интересует, но родину предал как раз ты!

— Ага, родину! Скажи еще — лично товарища Сталина! — гоготнул Теплый. — Все про тебя знаю, Офицер. Даже больше, чем ты думаешь. Тебя за дело посадили? Действительно за измену? Ты в своих стрелял, из части своей бежал, фрицам сапоги чистил, комсу красную расстреливал?

— Чего ты хочешь? Чего добиваешься?

— За что тебя судили, товарищ Вовк? Ни за что. Наклепали, пришили дело. Склеили липовый материальчик канцелярским клеем, разве нет?

Игорь скрежетнул зубами — так или иначе, с Жорой приходилось соглашаться.

— Склеили. И подшили.

— Значит, тебя могли оболгать, а меня нет? — В голосе послышались победные нотки. — Почему ты так решил, Офицер? Кто ты вообще такой? Разве тебе решать: правду обо мне говорят лагерные урки, народец гнилой от макушки до жопы, падлючий и паскудный, или врут?

— Смысла нет о тебе врать.

— Не знаю, Вовк. Ох, не знаю. Хорошо! — Он хлопнул в ладоши. — Думай что хочешь. И как душа пожелает. Это ничего не меняет. Мне надо затихариться. Влипли мы в дурную историю, залетели в капкан. Так карта легла, что увидел тебя тут, в Сатанове, один общий знакомый. Случай, раз в жизни бывает. Но и мир, вишь, тесен. Некуда спрятаться от людского ока. Пропустил бы мимо ушей, какое мне до тебя дело… Ну, узнал на всякий случай, на черный денечек, где хаза у бродяги, который тоже от легавых прячется. Кроме кореша моего, тебя в целой округе никто не узнал. Да и шире бери — никто тебя именно тут не будет искать. Залег в нору — твое счастье. Я возле тебя пристроюсь. Или моя компания тебе не годится?

— Честно?

— Валяй.

— Не очень.

— А у тебя, бродяга, вариантов нет. Придется меня терпеть. Кусок хлеба дашь — и хватит.

«Сюда может прийти Лариса», — промелькнуло в голове.

— Надолго? — спросил.

— Как пойдет, Офицер. Как уживемся. Подружимся — глядишь, вместе отсюда снимемся. Ты за меня, я за тебя, брат за брата, разве не так?

— Не так.

— Ну, в таком случае пару дней я у тебя перекантуюсь. Кажется, другого выхода незваный гость не оставлял.

— Кто хоть этот общий знакомый? Кто нас свел заочно? Хотя, — его вдруг осенило, — кажется, знаю. Не Голуб часом?

— Он, сизый, — хохотнул Жора. — Видишь, не нужно тебе говорить лишний раз — в жизни нашей всякое бывает. Столько тебе фартовых историй расскажу! Ох наговоримся, языки заболят.

— Не горю желанием, знаешь.

— Тогда просто будем сидеть друг напротив друга и зенки вылуплять, как два сыча. Придумай, как больным сказаться. Пусть на эти дни тебя кто-то заменит.

— Не пройдет.

— Почему?

— Подозрительно очень.

— Сделай так, чтобы не подозревали. Сделай, корешок, сделай. Сам себе поможешь.

Игорь картинно развел руками:

— Глянь — тут нет телеграфа. Тем более телефона. И голубиная почта не летает.

— Харэ филонить, Офицер. Будет как я сказал.

— Ну и как же это будет? — Вовк начинал понемногу заводиться. — Слушай сюда, Теплый. Как на духу тебе говорю, честно, просто в глаза. Чтобы дать знать про болезнь, мне надо отсюда добраться в центр. Доложить заведующей Домом культуры. Та баба — моя начальница. В партизанах была, боевая, потому подозрительная. Погонит к доктору, есть тут такой, Антон Саввич. Этого обмануть можно, придумаю себе какой-нибудь понос — сгодится. Но я же выйду из дома, Жора. И ты или поведешь меня под конвоем, или выпустишь. Думаешь, я такой идиот, что тебя не сдам?

— Сдашь меня — себя спалишь.

— Во! — Игорь согнул правую руку в локте, показал эту фигуру Теплому. — Видел? Нам с тобой не по пути, Жора. Что бы ты там себе ни надумал. Возьму и стукну, анонимно. Придут сюда вооруженные архангелы в погонах. И что ты сделаешь? Начнешь отстреливаться или кричать им, ловите, мол, Игоря Вовка, он враг народа, из лагеря сбежал? Как ты это представляешь себе? Как видишь, а, Жора? В любом случае пока с тобой промудохаются, меня и след простынет.

— О! Далеко убежать успеешь?

— И дальше бегали. То не твоя печаль. А рассказал я тебе это для того, чтобы ты не тешил себя сказочками. Хочешь — стреляй сейчас, не подельник я тебе.

Теплый пожевал губами, не сводя с Вовка глаз.

Потом спокойно взял пистолет — но на пленного не нацелил. Взвесил в руке, явно решая что-то для себя мысленно. Наконец решительно поднялся, повел дулом.

— Вставай.

— К стенке? Вот так прямо расстреляешь?

— В случае чего первый масленок тебе, — серьезно произнес Жора. — Не доводи — и все будет хорошо, уйду я от тебя. Отсижусь пару дней, не больше, и уберусь. Хочешь — сдавай меня потом. Но, думаю, промолчишь. Потому что с властью, ментами и чекистами тебе ох как нет резона лишний раз иметь дело. Шуруй пока в погреб, кажется, видел ляду в сенях.

В самом деле, погреб хозяева сделали в коридоре.

— Ну пусть так, в погреб. Дальше что?

— А дальше вылезешь оттуда, когда сюда кто-то припрется. Надо ж начальникам проверить, куда сторож подевался, почему на работу не ходит. Война, бандиты кругом гуляют, то-се… Поговоришь с гостем. Я буду держать на мушке всю компанию. Не промахнусь, что бы ты там ни нагадючил. Вот так мы с тобой и заживем пока, Офицер. Годится? Придумал методы? Есть чем крыть?

Игорю не оставалось ничего другого — снова развел руками:

— Банкуй, Жора. Погреб так погреб. Фуфайку только дай, чем-то накрыться. И про жрачку не забывай.

— С голоду не сдохнешь, если есть что в закромах. Топай, топай, злыдень, шевели копытами.

Тут было достаточно сыро, но незваный гость не оставил выбора. С харчами трудно, зато нашлись пустые мешки. Устелив ими голую землю, бросив телогрейку и замотавшись в серое солдатское одеяло, Игорь провел значительную часть ночи в темноте. До головной боли размышляя, как спасти Ларису, — она может рискнуть и пробраться сюда завтра без предупреждения. Смелых вариантов роилось без счета. Но чем больше их вертелось, тем острее чувствовал Вовк собственное бессилие не так перед занесенным лихим ветром Жорой Теплым, как в целом перед обстоятельствами, которые сложились. Беглец в глухом углу.

Куда ни повернись.

3

Простыни для морга — слишком жирно.

Справедливо считая это ненужной роскошью, Антон Саввич Нещерет накрывал мертвые тела кусками брезента. Специальных столов для прозэкторской тоже не было, приспособили два самодельных, грубо сбитых из разнокалиберных досок. Третьему трупу места не хватило, и доктор, чтобы не делать исключения ни для кого, распорядился положить покойников рядочком на полу.

Левченко уже имел возможность рассмотреть всех. Но глянул еще раз, приседая перед каждым и отбрасывая брезент, открывал страшные рваные раны. Под потолком висела на проводе мощная лампочка. Но даже если бы светило не так ярко, Андрей все равно мог убедиться: похожий почерк видел, и не раз.

— Вы правы, — откликнулся Нещерет, хотя Левченко рассматривал убитых молча, не комментируя и не оценивая зрелище никоим образом. — Тот самый.

— Кто?

— Извините…

— Тот самый — это кто? — Андрей накрыл искаженное предсмертным ужасом лицо последнего бандита, который неизвестно каким чудом узнал его тогда, возле складов.

— Убийца. Вы же сами видите.

— Я, Саввич, вижу разодранные глотки. Чем их рвали — зубами, когтями, руками, железными щипцами? Вы должны мне сказать, Саввич, вы.

— Мы говорили на эту тему, Андрей. Я не эксперт… не занимаюсь судебной медициной. Никогда ею не занимался. Любые мои выводы дилетантские, нуждаются в дополнительных консультациях.

— Вы уже один раз сделали, как вы говорите, дилетантский вывод. Кажется, сами в него поверили.

Прикрыв покрасневшие глаза, Нещерет легонько помассировал веки большим и указательным пальцами. По привычке переступил с ноги на ногу, сместившись немного в сторону. На минутку замер, проговорил утомленно:

— Я не знаю, во что мне надо теперь верить. — Убрав руки и подняв веки, он снова взглянул на Левченко. — Понятия не имею, Андрей. У меня, человека с высшим образованием, все это, — он показал жестом на ряд трупов, — не укладывается в голове. Никогда не допускали, что человек может превратиться в зверя?

— Почему не допускал? Знаю — может. И на самом деле превращается.

С языка Андрея едва не слетело, как десять лет назад на его родной Харьковщине в опустошенных великим голодом селах люди ели себе подобных. Сдержался, объяснив вместо этого:

— На войне это случается чаще. С тех пор как наступаем, освобождаем города и села, слышим про такие людские зверства, что временами даже у закаленных боями бойцов волосы дыбом становятся.

— Я не то имею в виду, Андрей. Не о том говорю… Человечество начиналось с обезьян. Если вы, конечно, принимаете теорию Чарльза Дарвина, а не Бога. Наших далеких предков не создавали взмахом божественной десницы. Мы, Андрей, не возникли ниоткуда. Хомо сапиенс все время творил себя сам. Из года в год, век от века.

— Что это вас понесло, Саввич? — удивился Левченко.

— Разве понесло, вам правда так кажется? Извините, я устал в последние дни. С этим всем, — кивок на загрызенных, — и вообще. Мне бы поспать, Андрей.

— Мне бы тоже. — Забыв, что находится в морге, Левченко понимающе улыбнулся. — Думаю, до утра у нас еще есть время.

— А утром что?

— Новый день. А вот будут ли новые жертвы. Не думаю.

— Почему?

— Кажется, в этот раз наш с вами волчище должен был утолить голод надолго.

— Думаете?

— Уверен. Как говорят, зуб даю. Но… вы же о чем-то начали говорить. Собирались сказать важную вещь для вас, для меня. Я перебил.

Нещерет устало отмахнулся:

— Так, мысли. Ничего серьезного.

— И все-таки?

— Глупость, Андрей, глупость.

— Начали уже, Саввич, так давайте дальше. Я же не отцеплюсь от вас теперь.

— Ну разве что. На самом деле ничего особенного. Просто. Жестокого человека часто называют зверем. Если бы животные понимали человеческий язык, такое сравнение вряд ли бы им понравилось. Однако. Вы никогда не думали о возможности обратного процесса?

— То есть? Процесса чего?

Доктор запутывал Левченко все больше. Андрей пытался удержать нить разговора, чтобы вовремя и будто между прочим спросить у Нещерета о том, ради чего пришел. Потому решил слушать терпеливо, ожидая подходящего момента. Понимал: таким, как Антон Саввич, нужно выговориться. Собственно, потому он сблизился со Стефановной — два человека с высшим образованием, которые еще не забыли прежние времена, всегда найдут общие темы.

— Не знаю, объясню ли. Но закончу, сейчас закончу. — Нещерет, топчась на месте, уже развернулся к мертвецам боком. — Эволюция наоборот. Есть такая теория, точнее ряд теорий, изрядно популярных лет двадцать — двадцать пять назад. Дискутировались абсолютные глупости, как по мне. Но все же кому-то стукнуло в голову.

— У вас слишком долгое предисловие, Саввич.

— Боюсь, вы даже после подробного вступления не сразу меня поймете.

— Попробую.

Всякий раз, когда Андрей общался с Нещеретом и с Полиной Стефановной, ему хотелось признаться — не на улице найден. Какой-никакой, а тоже ученых родителей ребенок. Кое-что и от них успел почерпнуть, да и эти самые гены советская власть не отменила своим декретом. Но всякий раз отмалчивался, загонял настоящую натуру подальше, начиная старательно играть типичного солдафона.

— Извольте, — кивнул Нещерет. — Итак, эволюция превратила обезьяну в человека. Раз так, почему человек не может превратиться в обезьяну? Вернуться к первозданному виду, в прямом смысле этого слова. — То ли Андрею показалось, то ли доктор, пустившись в объяснения, немного оживился. — Речь идет, конечно же, не про буквальное превращение. Вот мужчина — и вот он уже лезет на дерево, заросший шерстью. Нет. Но животного, Андрей, буквально в каждом человеке значительно больше, чем нам с вами хотелось бы знать и верить. Инстинкты можно разжечь искусственно. Важно представлять, как это делается. Чтобы не потерять мужчину или женщину — и в то же время пробудить в нем или ней другие, давно забытые качества. Бред, правда? Вы же так думаете, вижу.

— Честно? Полная ерунда. Неужели подобное кого-то всерьез заботило?

— Можете не верить — были рядом со мной во времена молодости и такие личности. Если коротко, то идея утопичная и благородная одновременно. Человек, возрождая в себе подавленного, но не совсем утраченного зверя, обогащает себя новыми чертами и, главное, качествами. Разве не интересно — открыть в себе что-то новое, необычное, неизвестное? Как думаете?

— Не знаю. — Андрей говорил честно. — Тем более не понимаю, почему вы вдруг завелись.

— Потому что наше с вами открытие сложно истолковать иначе, чем упоминанием о глупостях, с которыми носились в молодости. Хищник, наделенный интеллектом, человеческим интеллектом… Я воспринимаю результат его охоты вот так. Выследить, подстеречь одну жертву, а потом молниеносно расправиться с троицей. Причем двое — взрослые, сильные и вряд ли пугливые мужчины… Согласитесь, нужны не только острые зубы, крепкие когти и стремительность движений. Вот этим существом, как бы мы с вами ни договорились его дразнить, руководил интеллект. Или что-то такое… похожее на интеллект. Потому я закончу: вы правы, Андрей.

— О! В чем, интересно?

— Эти мертвые тела уже не прольют нам с вами дополнительного света на процесс определения природы того, кто их загрыз. Достаточно знать, что никого другого тут нет. Никаких буржуазных националистов, которые прикидываются оборотнями, как утверждает наш бдительный товарищ Сомов. Каждая следующая жертва не приблизит вас к разгадке этой удивительной и страшной природы. Понять ее нужно иначе.

— Как?

— У меня нет готовых ответов, Андрей. Просто, раскусив настоящую природу убийцы, вы или мы с вами скорее приблизимся к хищнику. Ее не обнаружишь, если вызвать сюда роту автоматчиков и приказать им прочесывать лес.

— Согласен. Все, на что способен, лесной зверь сделал. Остается вычислить и попробовать действовать на опережение, как говорят в войсках.

— Видите, договорились. Для этого нужно спать, товарищ Левченко. Есть спирт, на сон грядущий…

— Не тут. И вообще… не теперь. Хочется ясного ума. Но ваш рецепт сна, доктор, абсолютно принимается. Попрошу у Стефановны самогона. Даже интеллигентные женщины сегодня имеют дома этот бальзам.

— Заменитель денег, разве не знали? Обменять что-то полезное на самогонку, получить какую-то услугу — ныне это норма для всех, Андрей.

— Пойду попрошу граммов двести. Рецепт выпишете? — Левченко заговорщицки подмигнул, ответа не дождался, шагнул к выходу, вдруг остановился: — Знаете, вы тут говорили мне, Саввич, о зверях и о людях… Оно-то имеет право на жизнь. Только у нашего товарища Сомова, как вы верно подметили, собственное мнение. Считает его единственно правильным, пишет докладные начальству и собирается активно действовать.

Лицо Нещерета отразило тревогу.

— Вы о чем?

— Так про националистические же банды. Те же самые, которые убили моего предшественника, помните эту историю? Сомов свято верит, что в Сатанове или все их сообщники, или через одного.

— Вы шутите, правда?

— Нет, к сожалению. Все очень серьезно. Говорю потому, что за себя можете не переживать. И за Полину Стефановну тоже. Вы у него вне подозрений. Товарищ капитан все к новым людям присматривается. Знаете, например, сторожа из Дома культуры?

Теперь доктор удивился:

— Погодите, погодите… Такой бородатый… Живет отшельником. Если бы не приходил ко мне, я бы подумал — немой. А так я же с ним говорил. Послушайте, у товарища Сомова совсем крыша протекла?

Иллюстрируя свои слова, Нещерет легонько стукнул себя согнутым пальцем по лбу.

— Ему такого не говорите.

— Не собираюсь. Но рискну в случае чего, не удержусь. У меня нет иллюзий, извините. Я же вам могу о подобных вещах говорить?

— Можете смело. Только от наших откровенных разговоров в морге ничего не поменяется. Потому меня и тревожит не столько сам хищник-убийца, сколько активность Сомова. Ему наука до лампочки, ваши теории он в гробу видел. Начнет сейчас дергать людей одного за другим — напугает больше, чем оборотень. Того хоть не видно. А государственная безопасность — вот она, не спит, бдит…

— …выявляет, карает по закону военного времени, — подхватил Нещерет. — Чтобы держать граждан, так сказать, в тонусе. Откуда вы про того бородатого знаете?

— Я для примера. — Теперь Андрей говорил как можно равнодушнее. — Не только он в зоне особого внимания. Сомов просил данные на кучу народу, он в списке. Вспомнил так, к слову. А кстати, вам он не казался подозрительным?

— В наше время люди могут подозревать друг друга, — отмахнулся доктор. — Кстати, этот Волков не выглядит подозрительно, если уж спрашиваете. Хотя, — тут он встрепенулся, — это с какой стороны оценивать.

— То есть?

— Чисто теоретически напасть на кого-то и убить он способен. Если возьмет пистолет, подстережет жертву и выстрелит с близкого расстояния. Не скажу, что он совсем уж слаб физически. Однако я всегда готов возразить Сомову, чем бы мне это ни грозило: вот так запросто убрать в темном лесу сразу троих — это не про таких, как Волков.

— Интересно. Сможете доказать?

— Говорю же — приходил ко мне. Жаловался: живот болит. Сами понимаете, полноценного обследования я ему устроить не могу. Но я видел немало, Андрей. Осмотрел его и скажу вам: человек имеет все признаки недоедания.

— Вы сейчас нормально питаетесь?

— Мы все ограничиваем себя в пище, — согласился Нещерет. — Но голодный, тот, кто давно или своевременно не ел, с медицинской точки зрения существенно отличается от того, для кого было нормой отвратительное питание. Даже систематическое, злостное недополучение не просто калорий, а элементарного продуктового пайка.

— Гм, интересно. И в чем же это проявляется?

— Хотя бы эти жалобы Волкова на боли в животе! Еще и на фоне заметного снижения массы тела. Он не похудел, Андрей. Он истощился. Но я закончу. — Доктор снова заметно увлекся. — Значит, на животе просматриваются отеки. Обмолвился — руки мерзнут, особенно пальцы, вот здесь, кончики, — доктор показал на себе. — Выглядит не столько больным, сколько хронически уставшим. И этот симптом тоже не следует приписывать солдатам. Вы же воевали. Прекрасно знаете: иногда хватает двух-трех часов крепкого сна, чтобы восстановить силы. К полевым условиям приспосабливаешься, а у Волкова усталость, не побоюсь диагноза, хроническая. Совсем иной природы. Наконец, заеды в уголках рта. Не свежие, струпики остались. Похоже, то проходят, то снова появляются, желудочно-кишечный тракт подвергся изменениям. Лечить все это можно и нужно. Только где я ему санаторий возьму?.. И раз уже о нем заговорили, — он настороженно огляделся, будто тут кто-то и правда мог их подслушивать, — я тогда подумал и забыл. А теперь вспомнил. Нате вам мой вывод. Не знаю, с какого он там фронта, где воевал. Но в тюрьме или в лагере пробыл довольно продолжительное время.

Левченко перестал скрывать интерес к персоне Волкова. — Заключенный?

— Мог попасть в плен, — кивнул Нещерет. — Не мне вам рассказывать, как наша с вами власть относится к военнопленным. Предатели родины, не иначе. Да и тут, на освобожденных территориях, органы активно ищут колаборантов. Работал завхозом при бургомистре — все, предатель. Суд, приговор, наказание. Стирала исподнее немецким офицерам, чтобы дети с голоду не померли? Предательница, без вопросов. Может, к исправительным работам и не приговорят, но в Сибирь переселят. Ничего, что я так разговорился?

— Со мной можно.

— Знаю, Андрей. Потому и позволяю себе. Итак, есть у меня подозрение — побывал-таки этот Волков в немецком плену. Сбежал. Не дурак, знает наверняка, что делают с теми, кто побывал в плену. Хитрым способом вернулся в войска или вообще оказался в госпитале. Дальше понятно. Видите, как мы с вами сейчас преступника вычислили!

— Но к нападению хищника Волков же не имеет отношения?

— К чему угодно, Андрей, только не к этому. Начнет проверять его товарищ Сомов, и кто знает, что там выплывет. Встревожили вы меня, встревожили…

Теперь из разговора надо выходить.

— Может, вы накручиваете себя. — Левченко попробовал успокоить доктора. — Это всего один человек. Сомов такой, он каждого проверять будет. Волков, которого я случайно вспомнил чисто для примера, не единственный, кто у него на карандаше. Захочет — половину Сатанова посадит за связь с националистическими бандами.

— Вот так вбил себе в голову?

— Ничего не поделаешь.

— Андрей, — доктор замялся, — понимаю, не очень уместная просьба… Раз заговорили… Может, вы бы предупредили хотя бы Волкова этого?

— Что я ему скажу? Вами, уважаемый, интересуются органы НКВД? Саввич, если ваши предположения верны, он сделает ноги еще до завтрашнего вечера. А Сомов сразу же выкрутит из этого соответствующие выводы. Нет, лучше не вмешиваться. Попробуем в который раз поверить в здравый смысл.

— В здравый смысл чекиста? — Нещерет грустно улыбнулся. — Верно, как же я забыл. Мы все ежедневно в это верим.

Уже выйдя из морга, оседлав мотоцикл, приехав домой, улегшись наконец спать, таки приняв перед этим самогона и даже засыпая, Андрей Левченко все прокручивал фразу, сказанную пожилым доктором на прощание.

Верим, произнес доктор.

Каждый день убеждаем себя: органы справедливы. А их работники мыслят здраво, рассудительно.

И значит, сегодня за нами еще не придут.

Пережить бы следующий день с верой в это.

4

Открыв глаза, Виктор Сомов почувствовал тепло в районе затылка.

Убрав руки, на которых примостилась голова, взялся за краешек стола. Легонько оттолкнулся, выпрямился — и, уже сидя ровно на стуле, смотрел на свет настольной лампы. Которую забыл выключить, пристраиваясь спать на рабочем месте. Окна кабинета были старательно завешаны, правил светомаскировки капитан не нарушал. Наручные часы показывали только начало третьего ночи, значит, сон морил его каких-то пару часов.

Даже немного меньше. Левченко ушел еще до полуночи. Потом Сомов закрылся, вытащил вторую бутылку. Начал пить сам, как привык в последнее время. Посидев в клубах табачного дыма, собрался было идти домой, но остановился, передумал. Вернулся за стол, склонил голову на руки, закрыл глаза.

Дома его никто не ждет. А если и ждут, то не так радостно, как мечталось. Виктор не считал себя таким уж заядлым выпивохой. Хотя бороться с внутренним врагом и оставаться при этом трезвым тоже не получалось. Увлекся сверх меры уже тут, в Сатанове, когда внезапно пришло понимание: Лариса считает себя не женой, а его пленницей. Сказочной красавицей, которую держит в плену отвратительное уродливое чудовище, трехголовый дракон или брутальный великан. Женщина, за которую упрямо боролся еще со школы, наконец с ним. Но радости почему-то нет. Лара сдалась, признав победную силу Сомова, — но не покорилась.

Это открытие цепляло и обижало больше всего. Виктор знал все свои недостатки. Отдавал себе отчет, что далеко не идеален, не розовая или голубая мечта женщин. Тем не менее он не хотел ломать Ларису. Искренне считая, что она должна быть с ним, Сомов даже согласился с собственным выводом: о сильных чувствах к ней не идет речь. Он их просто не имел или перестал испытывать. В то же время азарт остался. Предлагая жене давнего врага выбор без выбора, Виктор праздновал победу над Игорем Вовком. Ту самую победу, которую у него отобрали давно, еще когда они враждовали подростками. Пообещав себе отомстить и положив на этот алтарь часть жизни, Сомов довел дело до конца.

Слаще не стало.

Он видел лицо Ларисы, когда сказал про побег Вовка. Подробно и развернуто объяснил, почему ее бывший муж уже не жилец. И почему его можно и нужно забыть, пусть даже он пока жив. Не помогло. Для нее Игорь вдруг стал не униженным и бесправным заключенным, который обречен на медленную смерть. Пока не доказано обратное, Вовк — живой и на свободе. Видно, думать так значительно приятнее, чем каждый день представлять, как враг народа перековывается за колючей проволокой.

Искренне желая окончательно похоронить Вовка для Ларисы, капитан Сомов достиг совсем неожиданного результата. Жена заметно ожила, потому что с тех пор перестала считать Игоря потенциальным мертвецом. Который если не в ближайшее время отбросит копыта, то с большой вероятностью не переживет лютой лагерной зимы. Упрямо стараясь уничтожить давнего врага, Виктор воскресил его. По крайней мере для Ларисы.

Вот почему Виктора не тянуло домой. Конечно, спать тут, в кабинете, Сомов не собирался. Но стремительные события последних дней в значительной мере оправдывали его и перед супругой, и перед подчиненными, и, что важнее всего, перед самим собой. Сидеть в полутьме, под портретом товарища Сталина, и напиваться, отгоняя дурные мысли, — вот что преимущественно означает то «много работы». Лучше возвращаться, когда все уже спят. Тогда наверняка не возникнет желания вести с Ларисой искусственные разговоры про какие-то совсем не нужные, не интересные обоим вещи.

Початая бутылка терпеливо ждала сбоку возле стола.

Наклонившись, Виктор взял ее, глотнул из горлышка. Примостил на стол напротив себя. Закурил.

Не прояснилось — просто стрельнуло, перестало шуметь.

Взгляд сфокусировался на листке под чернильным прибором.

Номер восемь.

Игорь Волков.

Признаться, вал работы, которую сверху требовали проводить для выявления и привлечения к ответственности предателей и колаборантов, не оставлял капитану времени заняться этими гражданами вплотную. Сперва он не выделил восьмой номер среди других. Осенило два дня назад, когда сидел вот так в кабинете в одиночестве. Перед тем вдолбил себе: это паранойя, нужно срочно брать себя в руки. К беглецу этот Игорь Волков не имеет никакого отношения. Так не бывает: его везде ищут, а он — вот тут, нагло, не особенно и прячется.

Однако, сведя вместе собранную информацию, капитан Сомов все взвесил и перестал быть категоричным. Потому что развитие известных ему событий дало все основания присмотреться к восьмому номеру.

Итак, Вовк узнал от начальника оперативной части, где находится его семья.

После того сделал ноги, исчез из поля зрения.

И теперь в Сатанове выныривает неизвестный гражданин Волков. Да еще и когда вокруг творится черт знает что.

Между прочим, с ним побежал дружок Жоры Теплого, чья банда орудует в здешних местах. В случайность подобных невероятных совпадений Сомов не верил. Наоборот, складывается очень интересная человеческая мозаика.

Размышляя так, Виктор сделал еще один глоток.

Бутылку решил не допивать. Ему нужна холодная голова. И вообще, следует пока что придержать коней. Нужен трезвый разум, чтобы среди всей этой путаницы еще и попробовать поиграть в свою игру.

Сложив листок вчетверо, сначала подумал спрятать в ящик стола. Уже открыл замок, выдвинул ящик — и вдруг передумал.

Задвинул назад.

Сунул бумажку в нагрудный карман кителя. Проверил пистолет в кобуре, зачем-то отдал честь настольной лампе, улыбнулся собственным мыслям, погасил свет и вышел.

Дежурный по отделу подскочил, увидев начальника, вытянулся, и Сомов, смерив его взглядом, буркнул беззлобно:

— Спишь на посту?

— Никак нет, товарищ капитан!

— Да ладно, не горлань. На линии фронта услышат.

Решив, что шутка смешная, Виктор хохотнул, дождался, пока подхватит подчиненный, поправил кобуру и шагнул на улицу.

Тут было темно и тихо. Звезды, что высыпали на небо с вечера, спрятались. Куда-то подевался и месяц. Дорогу домой Сомов мог найти даже с закрытыми глазами, так что темнота не помешала. Немного повело от выпитого, проспанного и добавленного, но это состояние в последнее время было для капитана привычным. Он широко зашагал сквозь ночь, обдумывая, как лучше действовать: следить за этим Игорем Волковым или сразу вызвать к себе, глянуть, что за человек.

С каждым шагом оставалось все меньше сомнений: мечты сбываются.

Враг-беглец сам приплыл в руки.

Но никакой маскарад не спасет. Он, капитан Сомов, не таких видел, все умеет вычислять и просчитывать. Следует знать всяким убогим, с кем бодаться, кого обманывать, против кого выходить.

Выпитое добавило эйфории и окончательной уверенности в своих силах.

Ничего. Если ошибся — сядет, скотина, просто за похожесть фамилий. Будет подозреваться как сообщник бандитов, исчезнувшего Жоры Теплого.

Тайный агент.

Разберемся, что ты за фрукт, Игорь Волков.

Хоть возвращайся назад, в кабинет, водка стимулирует. Вон уже сколько решенных проблем, какой шикарный план действий на завтра.

Остановился.

Снова закурил. Потоптался на месте, оглянулся. Нет, ну его. Прошел половину пути, возвращаться — плохая примета. Хотя Виктор Сомов никогда не верил в приметы, но сейчас решил сделать исключение. Черт его знает, ну как все предположения правдивые… После такого и поверить не грех, и не только в приметы.

Капитан двинулся дальше.

Настроение поднялось.

Кто-то идет сзади… или сбоку…

Движения какие-то. Да, нет?

Сомов прислушался. Положил машинально руку на кобуру.

Забрал, отмахнулся. Кому тут быть, глухая ночь, третий час.

Кобуру расстегнул. Сделал еще несколько шагов.

Замер.

Движения. Кто-то есть. Рядом.

Пить надо меньше.

Нет, таки есть некто, движется в темноте. Дышит громко.

Или может… показалось. Точно, показалось.

Кому тут быть…

Глава восьмая

Лес

1

Доложив в областное управление НКВД о гибели начальника Сатановского отдела, начальник милиции Андрей Левченко признался себе: это максимум того, что смог сделать.

Как действовать дальше — понятия не имел. Вообще предположил: могут отстранить. Даже посадить. Причину найдут. Потому что представил реакцию областного руководства на причину смерти капитана Виктора Сомова.

Перегрызенное горло.

Левченко не нужен был рядом компетентный доктор Нещерет, чтобы с первого взгляда узнать тот самый почерк.

Тело нашли в кустах. Обнаружил Володька, местный пастушок, сирота, которому еще с лета доверили пасти коров, которые чудом пережили оккупацию. За это парнишке давали молока и хлеба, по очереди кормили. Володька принимал все с молчаливой благодарностью, говорил мало, и, когда Андрей как-то встретил его впервые, решил — немой. Ему объяснили: когда прошлой осенью тут началась карательная операция, парень едва успел убежать в лес. Сам видел из укрытия, как убивали маму и бабушку. На короткое время речь действительно отобрало. Потом умение говорить вернулось, но желания особого не было.

Но все равно кровавое зрелище в кустах неподалеку от уличной грунтовки стало для пастушка шоком не меньшим, чем гибель родных. Люди, чьи дома стояли неподалеку, слышали даже сквозь закрытые окна пронзительный крик ужаса.

Именно крик парнишки выгнал их во двор ранним утром.

Так что, когда Левченко поднял дежурный и он вместе с ним примчал на мотоцикле на место, вокруг бездыханного тела Сомова толпились испуганные граждане. Следовательно, если тут и были какие-то следы, их успели затоптать.

Конечно, потом подоспел Антон Саввич. Сам Андрей в приказном порядке велел присутствующим разойтись: тем, у кого нет работы, — находиться дома, тем же, у кого она есть, — быть на рабочих местах. Посчитал своей обязанностью добавить: всякий, кто будет распространять слухи, станет подельником преступников, за что законы военного времени предусматривают максимально суровые наказания.

Конечно, не напугал. Понимал, что это рты не закроет, не зашьет, тем более не разведет своим приказом людей по норам, чтобы сидели, не рыпались и боялись себе в одиночестве. Слухи распространятся по Сатанову достаточно быстро.

И главным будет даже не внезапная смерть начальника местного НКВД.

Хищник-убийца, кем бы он там ни был — безумным человеком, гигантским бешеным волком или мифическим оборотнем, — теперь уже не подстерегает своих жертв в лесу. Не стережет их на околицах. Он глухой ночью запросто гуляет по улицам Сатанова, подыскивая себе новую жертву. Нынче это капитан Сомов. Следующей жертвой может стать всякий, кто видел его окровавленный труп. А потом, если все спрячутся по хатам, закроются изнутри и будут сидеть, как мыши, зверь не остановится.

Полноправный властелин мрака сам придет в каждый дом.

Так поселок уверенно и неумолимо окутывал страх — среди бела дня.

— Как думаете, Андрей, чего ждать дальше? — спросил Нещерет, когда тело Сомова положили в морг рядом со вчерашними трупами, и добавил: — Ирония судьбы, согласитесь.

— Вы о чем?

— Уголовные преступники лежат рядом с офицером НКВД.

— Не вижу иронии. Перед смертью все равны. Это только подтверждает известную истину. А вот чего ожидать… Какой ответ вас интересует, Саввич?

— Желательно правдивый.

— Я не собираюсь врать. Тем более вам. И вы, и я слишком много знаем о том, скажем так, кого люди считают бешеным зверем. Но из-за нападения на Сомова вариантов ближайшего развития событий возникает аж… несколько. Ни один вас не утешит.

— А вас?

— Да и меня. Попробую объяснить, Саввич. До сих пор, пусть это прозвучит неправильно и цинично, жертвы этих нападений в действительности мало кого интересовали. Даже Люба, ваша медсестра, — кто она? Мы с вами ее знали, уважали, говорили с ней. Девушка могла поплакать, вспомнив какое-то свое горе, смеялась над чьими-то шутками. Была живой, веселой, грустной, имела свои радости, трудности, хлопоты, — но все равно ее внезапная смерть никого не зацепила, не встревожила, не поразила.

— Меня поразила, Андрей, — спокойно отметил Нещерет. — Не только меня, Полину Стефановну тоже. Вы же видели, на похоронах были люди.

— Я тоже проникся, Саввич! — воскликнул Левченко. — Не хотите вы меня понимать! Гибель Любы, как и нападения неизвестного с острыми зубами на других, — горе, трагедия. Но… как бы это объяснить лучше… наша внутренняя. За границами Сатанова по Любе никто не заплачет. Люди пережили немцев, идет война. Население убивали по любому поводу и просто так, без повода. Для развлечения и забавы. И еще вам напомню, — Андрей понизил голос, — до войны. Не так уж и давно это было, а кажется — целую жизнь тому назад. Так вот, до войны разве мало народу исчезало? За человеком приходили глухой ночью. Сажали в черную машину, везли в никуда. И родным очень везло, если они узнавали потом, куда можно писать письма.

— Я мог бы рассказать вам много подобных историй, — сдержанно произнес Антон Саввич. — Но давайте договоримся: знаем, о чем говорим. Ограничимся намеками. Ближе к нашим делам, пожалуйста. Они меня больше волнуют.

Андрей кивнул, сосредоточился на насущном.

— Значит, повторю в последний раз, больше не буду. Смерть обычного человека, в наших условиях, да еще и помноженных на военное время, не вызовет никакой реакции. Хоть молодая женщина, хоть старый дед. Волк ли убивает, человек ли с вавкой в голове — без разницы. Разбираться с этим, искать убийцу, кем бы он ни оказался, — мое, начальника милиции, дело. Даже если придется организовать облаву на зверя — тоже я должен командовать. Служебная обязанность, я за это рабочую карточку получаю, паек усиленный. Даже загрызенные бандиты не так важны. Вот тут точно не имеет значения, кто с ними расправился. Идентифицируют, закроют дело, закопают где-то в общую могилу, хоть на здешнем тюремном кладбище, — все, забыли. Внезапная гибель офицера НКВД — это, товарищ Нещерет, намного серьезнее. Особенно, и я подчеркиваю это, во время войны. Объяснить подробнее или сами уже поняли?

— Валяйте, Андрей, объясняйте. Потому что я не уверен, что понял верно.

— Извольте, как говорят буржуи в кино. Сегодня, уже к вечеру, в Сатанове будет офицер из областного управления НКВД с широкими полномочиями. Будет держать прямую связь с Киевом. Но считайте, что указания будут приходить из Москвы. Кто будет их передавать, Киев или Лубянская площадь, не имеет значения, согласитесь. Стоит озаботиться другим: в нашем поселке и без того покой людям только снится. А с этих пор о нем вообще лучше забыть на время, пока тут товарищи чекисты не прочешут все густым гребешком. Выявят с десяток скрытых врагов, чтобы не ехать с пустыми руками. И оставят после себя вместо Сомова другого. Который может стать, если уж откровенный разговор у нас пошел, намного хуже, чем наш загрызенный капитан. Так сожмет кулак — полетят, как в той народной сказке, клочки по закоулкам. При том что настоящего убийцу Сомова никто не найдет.

— Откуда такая уверенность, Андрей?

— Потому что органы государственной безопасности, Саввич, особенно во время войны, работают не для выявления реальных врагов. Хотя это тоже есть, спорить не буду. Но для НКВД заботиться о безопасности государства означает заставлять граждан этого государства сидеть тихо, как мыши. Говорить то, что нужно. И только тогда, когда прикажут. Без этого все рассыплется.

— Вы говорите не очень приятные вещи. Страшные…

— Ничего. Я уже убедился — вам можно доверять.

— А вдруг нет?

— Значит, специальная группа из области прибудет сюда недаром. Сообщите им как минимум про одного неблагонадежного. Глядишь, на меня все и повесят, никого больше не будут трогать.

Привычно перетаптываясь, Нещерет передвинулся немного в сторону, вздохнул:

— Ваша так называемая фронда, Андрей, со стороны выглядит достаточно забавно. Вы же прекрасно понимаете: никуда я на вас жаловаться не пойду, никаких сигналов органы от меня не получат. Просто… как бы так правильнее сказать…

— Давайте как есть.

— Вы только теперь проявились. Полностью раскрылись, до конца. Или почти до конца. Почему? Что вас раньше сдерживало?

— На это вы сами можете ответить.

— Верно, — легко согласился доктор. — Иначе спрошу. Вы с кем-то были раньше вот так откровенны?

Левченко скривил уголок рта.

— Даже с собой такого себе не позволял, Саввич. — Сейчас он немного лукавил, но решил простить себе, продолжал: — И не позволил бы еще долго. Война. Те, кто был на фронте, на передке, в окопах, хорошо видели, кто стоял за спинами. Стоял — не совсем правильное слово. Прятался, вот как надо. Особистов там не любят. И бывают моменты, когда это не очень-то и скрывается. Они мстительные, злобные, рано или поздно все равно найдут способ свести счеты. Знаю несколько случаев, когда коллеги товарища Сомова втихую стреляли в спину не только сержантам, но и офицерам. Всегда можно списать на вражескую пулю. Несмотря на это я достаточно четко себе представляю последствия внезапной смерти именно офицера НКВД. Ни за кого в нашей стране власть так активно не заступится.

— Осторожно с вами соглашусь, — кивнул Нещерет. — Но давайте закончим. Вы упомянули, что есть несколько вариантов развития событий в Сатанове. Описали самый худший, или я ошибаюсь?

— Нет, к сожалению. Все это нас ожидает в случае запуска карательной машины по полной.

— Каким может быть другой вариант? Не такой неприятный для всех нас?

— Найти убийцу. Настоящего. И чем быстрее, тем лучше. Кем бы он ни оказался в результате, где бы он ни прятался.

Андрей сам не поверил, как просто и непринужденно все это произнес.

— И все? — переспросил Нещерет, тоже удивленный таким решением.

— Разве еще что-то нужно?

— И то верно… Вы знаете, где его искать?

— Антон Саввич, дорогой вы мой! Я даже понятия не имею, кого искать…

2

Нужно побыть одному.

Другого подходящего для этого места, кроме остатков старых ворот, Левченко себе не представлял. Правда, в свете последних событий отсутствие начальника милиции на рабочем месте, в управлении, в небольшом, не очень уютном, но отдельном кабинете, выглядело как минимум странным. Если вообще не подозрительным. Но Андрею не хотелось забивать голову подобными вещами. Сейчас нужно максимально сосредоточиться, связывая в кучу нити, уже сплетенные в его голове за эти дни.

Так что Левченко отдал подчиненным распоряжения, которые считал необходимыми. А именно — загрузил личный состав по уши дурной работой. Велел поделить между собой дома в радиусе двухсот метров от места, где нашли труп Сомова, и обходить людей по очереди. Ставя важные и бессмысленные одновременно вопросы: кто что видел или слышал прошлой ночью. Результат обхода знал наперед, но должен был занять милиционеров — чем-то правильным, кропотливым и напрасным одновременно. Пока сатановская милиция будет топтаться на месте, имитируя бурную деятельность, сам начальник может себе позволить уединиться.

Если он правильно просчитал, активные действия станут ограниченными с того момента, как его территорию займет десант из НКВД области. И возьмет инициативу в свои справедливо карающие руки. А отдавать им инициативу не хотелось. Ведь, как уже прогнозировал Левченко, без виновных не обойдется. И если не выйдут на реальный след, то работники органов государственной безопасности найдут тот, который их больше всего устроит ради подтверждения эффективности собственной работы.

Загнав мотоцикл под ворота, чтобы его не сразу можно было увидеть с дороги, Андрей зашел под прикрытие стен, присел, упершись спиной в камень. Деловито примостил на колени планшет. Вытащил оттуда лист бумаги, карандаш. Прищурился, ловя мысль.

Значит, так: зверь или человек?

Волк — или человек?

Зародилось смутное подозрение: нападать и безжалостно убивать теоретически могла даже женщина. Однако отодвинул предположение подальше, до крайней надобности. Постучал тупым кончиком карандаша по поверхности планшета.

Чей-то дьявольски жестокий план — или все-таки оборотни существуют…

В пользу этого фантастического допущения — слюна, которая, с выводами сразу от двух специалистов, может с одинаковым успехом принадлежать и человеку, и животному. Также остатки волчьей шерсти на кустах, сквозь которые ломился, убегая под защиту леса, страшный убийца. Наконец — способ лишения жизни: разорванное, скорее всего перегрызенное горло.

На секундочку, товарищи, у девятерых взрослых людей.

Четверо из которых — здоровые сильные мужчины, способные защитить себя. Ладно, пусть трое, раненый не считается. Но от этого не легче: кто-то же справился в лесной темноте с двумя головорезами, а буквально через сутки — с опытным и вооруженным капитаном НКВД.

Левченко задумчиво стучал карандашом по планшету. Хотелось курить, но решил не спешить — выдаст себе курево как приз за хорошую работу.

Поехали дальше.

Черт! Кажется, он сказал это вслух, даже воскликнул, чем мог привлечь к себе ненужное внимание. Пусть тут никого нет рядом, а вдруг кто-то проходил бы… Хорошо, произнес Андрей мысленно. Загадка есть, объяснить ее элементы пока не выходит.

Хотя…

Левченко четко видел перед собой смертельную рану на шее Сомова. Почерк, если можно так сказать, один. Только челюсти, или чем там оно рвало глотки, по широте раскрытия мало напоминают животные аналоги. Точнее, собачьи или волчьи. Не говоря уже про более экзотических хищников типа тигров или росомах, которые в здешних лесах не водятся.

Эту характерную особенность признавал Антон Саввич, никак не комментируя. Левченко же сознательно не возвращался к следу от укуса — хотя бы из-за нежелания сбивать себя и Нещерета с толку.

В который раз представив разорванные места так, будто смотрел в упор, Андрей категорически отбросил предположение про хищника четвероногого.

Действовал двуногий.

Кем бы он ни оказался.

И вот теперь — окончательно он, и никакого среднего рода. Если действительно орудует чудовище, оно имеет людское подобие. Кусает ли оно своими зубами или применяет непонятные пока что устройства, чтобы нагнать дополнительного страха, — выяснится. Но вот факты в пользу версии, которая уже перетекла в глубокое убеждение.

Убийца сперва сбивает жертву с ног. Потом — оглушает или душит возможное сопротивление другим способом. И только тогда пускает в ход, скажем пока так, челюсти и зубы.

Принимается.

В таком случае сказки об оборотне можно и нужно забыть. Однако вырисовывается другой персонаж — кто-то сильный и совсем безумный.

Живет в лесу. Нападает на случайных людей без видимой причины. Не преследует, кажется, никакой цели. Конечно, очень вовремя обезвредил троицу бандитов. Хотя Левченко склонялся к мысли, что беглецы сами нарвались на неожиданного врага. Он не охотился на них нарочно.

А тогда вошел во вкус. Выбрался из своего не определенного пока укрытия, чтобы подстеречь капитана Сомова. Впрочем, вряд ли он ждал именно Сомова, — мог просто шастать по ночному Сатанову. Кто знает, вдруг он делает это еженощно. И лишь впервые за все время нарвался на случайного прохожего — или, наоборот, поддатый капитан наткнулся на него. Как бы там ни было, это нападение оказалось фатальным. Принеся вместе с гибелью начальника отдела НКВД множество серьезных проблем…

Пальцы перекрутили карандаш острием книзу, сжали.

Сверху листа Левченко нарисовал полукруг, закрыл середину широкими штрихами. Так очертил лес. Снова прищурившись, вспомнил места, где находили загрызенных сатановцев раньше. Нанес их на свою импровизированную карту, стараясь придерживаться лишь ему одному известного порядка. Подобная картина давно складывалась в голове, Андрей даже собирался как-то прикинуть ее на топографической карте местности. Но на чистом листе все воспринималось немного иначе.

А именно: тела обнаруживали в разных местах. Но — в одной части леса.

Той, которую Левченко видел каждый день, проезжая или проходя пешком мимо останков старых ворот.

Упрямо закусив губу и совсем по-детски шмыгнув носом, Андрей соединил уже поставленные жирные точки линиями. Потом нарисовал одну большую общую, повел дальше по листку. Начертил прямоугольник — место, где сидел сейчас сам и где нашли тело медички Любы. Хотя вышло примитивно, ни на что не похоже. Геометрические фигуры, нарисованные безнадежным двоечником, и посторонний тут не разберется. Но Левченко результат показался более чем красноречивым.

Представив себе места нападений и разместив их на рисунке, Андрей убедился: если у него существует логово, тропка туда ведет отсюда. От остатков древней стены — вглубь леса. Тут кругом — его территория. Возможно, жуткий преследователь даже пометил ее или, по крайней мере, считает, что пометил. Если бы это было не так, всякий раз выходил бы из лесу в других местах, в этом Андрей в который раз убедился.

Таких совпадений не бывает.

Убийца бродит где-то тут. И не просто шляется — кто-то или что-то его именно на этой территории держит. Возможность нападать на людей, грызть глотки и убегать? Вряд ли. Кем бы ни оказался местный страшила, он не лишал людей жизни, чтобы прокормиться. Ни в одном из случаев он куски из тел не выгрызал, следовательно, о людоедстве речь не идет.

Однако же, если это живое существо, безумное настолько, что охотится на себе подобных, оно должно чем-то питаться. Явно не святым духом. И точно не лесными дарами, грибами и ягодами. Кору с деревьев тоже вряд ли сдирает своими на удивление острыми зубами.

Довольный собой, Левченко нарисовал жирную прямую стрелку, которая тянулась со стороны Сатанова, упираясь острием в сторону леса и целясь дальше, вглубь.

Его кормят.

С двуногим, который утратил рассудок и, вероятно, представляет себя в своем воспаленном мозгу волком, кто-то поддерживает постоянную связь. Носит ему еду. Но по причинам, пока не известным Андрею, не мешает — или не может воспрепятствовать — нападениям на людей. Убить этого несчастного — по-другому Левченко теперь отказывался называть лесного жителя — у того, кто его опекает, почему-то не поднимается рука.

Когда всплывает такая версия, первой на ум приходит женщина.

Именно женщину Андрей видел в этой части леса вскоре после гибели Любы.

Тогда он еще подумал, какая же она смелая, никого и ничего не боится. Нынче же такая беспечность получила вполне логичное объяснение.

Она, вдова Катерина Липская, ничем не рискует и за свою жизнь не дрожит.

Потому что чуть ли не единственная в Сатанове знает: ей в этом лесу никто и ничем не угрожает.

Наоборот! Левченко позволил воображению разгуляться еще, машинально зарисовывая свою схему кругами неправильной формы, обводя ими точки, прямоугольники и стрелочки. Никто тут допустить не может, что Липская имеет такого сильного, безжалостного и в то же время преданного охранника, — а живое существо, о котором вдова заботится, вне сомнения, предано женщине целиком и безгранично.

Если, снова-таки, все предположения верны, Катерина, зная об этом или нет, владеет оружием невероятной разрушительной силы. Стоит лишь указать выкормышу на того, кого считает своим обидчиком, — и порвет сразу, даже не задумываясь.

Свернув изрисованный листок, Андрей спрятал карандаш в планшет. Потом достал папиросу, сжал губами, вытащил зажигалку, добыл огонь. Поджег плод собственных раздумий, прикурил от огня. Дождался, пока догорит, потом бросил на землю.

Выпрямился. Растоптал носком сапога.

Уже знал, что будет делать. Сдавать вдову Липскую не собирался. Но поговорить по душам с ней следует. Объяснить, что будет ждать ее земляков от нашествия энкавэдэшников. И попробовать вытащить женщину на откровенный разговор.

Почему-то Левченко показалось — у него все выйдет. Теперь им руководила рассудительная и холодная уверенность.

Мотоцикл взревел. Андрей сжал «рога» руля.

Сейчас мчался к развязке.

3

Липская была у себя во дворе.

Не одна — рядом стояла Лариса Сомова. Женщины, погруженные в свой разговор, даже не обернулись на рев мотоциклетного мотора. Но когда Левченко затормозил возле полуразрушенного забора, глянули в его сторону синхронно, будто сговорились. Дальше, в глубине двора, возились хозяйский Боря и Юра, сын Ларисы. Этот семилетний мальчик за два года успел потерять двух отцов, родного и отчима. Пацаны играли с серым щенком. Песик радостно тявкал, видно, ему нравилась забава. На фоне тревожных женских лиц довольное повизгивание четвероногого выглядело будничным и неуместным одновременно.

Андрей заглушил мотор, слез с сиденья. Поняв — гость к ней, Катерина машинально поправила соломенного цвета волосы, потом сразу прикрыла их платком в цветах, который до сих пор лежал на плечах. Крикнула детям:

— Так, забирайте вашего Серка в хату. — И тут же, не успели мальчики начать демонстрацию послушания, прикрикнула, повысив голос: — Боря, кому я сказала? Забыл?

— О чем забыл? — вырвалось у Левченко.

— Мать дважды не повторяет, — отрезала Катерина. — У нас такая договоренность. Большой уже.

— Взрослый, — подтвердила Лариса, включаясь. — Для моего Юры пример. Вроде и разница в возрасте небольшая, а будто старший брат.

— Обалдуй, — вынесла вердикт сыну Липская, провожая взглядом пацанов, которые тащили щенка в хату, держа за передние лапы, чтобы тот пробовал идти на задних. — Боря, не мучьте того Серка! Вы его мне еще курить поучите!

— Неужто учили?

Удивление Андрея было искренним, хотя он понимал: речь сейчас совсем не о том. Да и Ларисины глаза ему это подсказывали. Взгляд тревожный, но, вопреки ожиданиям, не отражал страха, неуверенности в себе или смеси этих двух чувств. Хотя должен был бы, как-никак эта молодая женщина несколько часов назад стала вдовой. Левченко не знал, какие там у них были отношения с покойным Сомовым дома, и, честно, совсем не желал совать нос в чужую супружескую жизнь. Но он и ранее чувствовал прохладу в ее голосе, когда упоминала мужа в его присутствии.

Всякое бывает. Первый муж сидит — для нынешних времен это не невидаль и не новость, скорее данность. Однако Лариса могла грустить хоть бы для виду. Впрочем, вполне возможно, молодая вдова не пришла в себя от шока. В конце концов, к ежедневным смертям в стране привыкли, как бы печально это ни звучало.

Но взгляд Катерины привлек больше внимания. В нем Андрей прочитал недоверие к себе. И если Сомова играть чувства не умела, то Липская уверенно исполняла перед ним и для него одной ей понятный спектакль. Что подтверждало подозрения: точно так же живет двойной жизнью. И женщине этой есть что скрывать. Причем не только от него, начальника милиции. Ее гостья тоже вряд ли допущена к тайнам.

— Нечего было делать, — кивнула между тем Катя. — Не знают, как того щенка приручать. Это все мой разбойник. Ларисин культурный, городской. Не стукнет в голову стянуть у сторожа махорку, как этому артисту!

— Ма-а-ам! — протянул от порога Борька, для чьих ушей все это говорилось.

— Не мамкай мне! Еще спасибо скажешь за школу, прогульщик.

— Так сама ж, ма-а-ам!

— Воды наносишь и картошки наваришь! В мундирах!

— Вместе с Юрой, — вставила Лариса. — Давай, сын, давай, не ленись. Впрягайся, как говорят. Слушайся тетю Катю. Теперь у нее в хате двое мужчин, так что нам будет вдвое легче.

Вместо ответа Юра неловко козырнул, приложил руку к перешитой под его голову солдатской пилотке. Точно такой же, как и у Бори. Этот примостил свою на манер Наполеона и время от времени поправлял. Потому что горизонтально убор плохо держался на коротко стриженной, чтобы не завелись вши, мальчишеской голове.

Левченко не мог объяснить себе, почему отметил: красных звезд впереди не было ни на одной.

— Так что там с махоркой? — спросил Андрей, когда пацаны вместе с четвероногим другом наконец исчезли в доме.

— Ничего особенного. Скрутили цигарку из обрывка газеты. Мой умник раскурил, потом Юре ткнул. А тогда решил Серка оскоромить. Нос животному обжег. Хорошо хоть я увидела. — Катерина вздохнула. — Беда с ними.

— Без них тоже, — добавила Лариса.

— Да и кругом беда. — Липская снова вздохнула. — Вы по чью душу, товарищ начальник?

— Почему сразу по душу…

Левченко не ожидал встретить тут вдову Сомова. Но вместе с тем сложилось достаточно удачно — ведь по пути к Катерине так и не придумал повода для визита. Если его подозрения имеют основания и вполне реальны, появление начальника милиции без весомой причины может насторожить эту таинственную женщину. Но присутствие Ларисы стало неожиданно уместным.

— Я искал вас, — Андрей повернулся к Сомовой. — Извините, должен был с самого начала. Примите соболезнования, все такое. Возможно, какая-то помощь.

— Ничего вы не должны для меня делать, — отмахнулась Лариса. — За соболезнования спасибо. Так понимаю, у вас своих дел по горло. Мой… — Или Левченко показалось, или слово «муж» на самом деле застряло у нее в горле, как косточка. — Словом… Виктор… Капитан Сомов… подбросил всем еще хлопот даже своей смертью… гибелью… Разве нет?

— Но я не считал и дальше не воспринимаю вас, Лара, совсем уж чужой. Мы будто друзья. Городок маленький, Полина Стефановна уже все знает, глаза выплакала с самого утра…

— Нет.

Красноречие Андрея внезапно усохло.

— То есть — «нет»?

— Наша очаровательная Полина Стефановна вряд ли могла выплакать глаза за моим убитым мужем, — спокойно объяснила Лариса. — Для меня, Андрей, вы тоже не чужой, я доверяю вам. Кате же верю еще больше. Так что ничем не буду рисковать, когда скажу: ваша милая хозяйка, товарищ старший лейтенант, капитана Сомова терпеть не могла. Она, — кивок в сторону Липской, — точно так же. В Сатанове начальник отдела НКВД вообще был не сильно уважаемой особой. И не только в Сатанове. И не только персонально к капитану Сомову подобное отношение. На милицию тоже косо поглядывают, на военных. Замечали?

— Нет, — соврал Левченко.

— Вам и не положено, — Лариса улыбнулась уголком рта. — Потому что вы, Андрей, видите своей обязанностью утешить меня, успокоить, формально поддержать — договоримся, что эту миссию вы уже выполнили. Ведь тот, кто давно пугает всех вокруг, нынче ночью сделал полезное дело. Для меня, для сына моего, для Кати. Для всех. Вы не имеете права меня слушать?

Липская все время молчала. Даже отошла на шаг, чтобы не стоять рядом. Но Левченко почувствовал на себе пронзительный взгляд: вдова тоже ожидала от него прямого ответа. Видно, ей хотелось узнать, как нужно относиться к начальнику милиции. И вывод сделать, услышав, что тот скажет.

— Вы вольны воспринимать гибель капитана Сомова так, как считаете нужным. Вы же его жена… были, во всяком случае…

— Теперь у меня совсем другой, как говорят, статус. Андрей, вы даже на сотую часть не можете представить себе, насколько легче мне стало дышать. Мне жаль Виктора Сомова, по-человечески жаль. Знаете почему? Потому что вы придумали мокрые глаза Стефановны. Видите, я тоже не скорбящая вдова. По нем никто не заплачет, никогда. По крайней мере, среди тех, кого знаю я. И с кем наверняка знакомы вы. Нельзя так.

— Как? Вы о чем?

— Это печально и неправильно, когда по человеку, умершему скоропостижно среди глухой ночи, некому уронить слезу. Его не похоронят. То есть не будет при этом тех, кто искренне грустит. Закопают в землю, так будет выглядеть процедура. С почестями, возможно, дадут салют. Над ямой насыплют земляной холмик и скоро забудут. Если вспомнят, то снова ради лжи.

— Почему?

— Потому, Андрей. Вспомнив смерть Виктора Сомова, другие скажут неправду про его героическую гибель на боевом посту. Потому что иначе, чем геройски, офицер НКВД, особенно во время войны, полечь не может. Будут лгать себе, будут лгать людям — и будут знать об этом. Вот почему прошу не успокаивать, потому что отныне мы с Юрой — свободные люди. Настолько, насколько можно чувствовать себя свободными в наше время. Арестуете за вольнодумство?

— Если бы вы были в этом уверены, не говорили бы так со мной. Спасибо за доверие. С другими нежелательно.

Боковым зрением перехватил взгляд Катерины. Или показалось, или ее напряжение от его присутствия тоже немного спало.

— Знаю, — улыбка Ларисы стала искреннее. — Договорились. Поговорили. Занимайтесь дальше своими делами.

— Это вы так деликатно просите меня отстать?

— Наоборот. — Глаза Ларисы потеплели. — Извините, если обидела…

— Ничего, все в порядке.

— Тем не менее — не собиралась. Хотела сказать, что заботиться обо мне не стоит. Узнав про смерть Сомова, я сразу решила перебраться с той квартиры… хаты… Оттуда, где мы жили. Жилье служебное. Конечно, его оставят за мной, но я сама не хочу. Потому что мы спали там в одной постели с Сомовым, понимаете?

— Я понимаю, — наконец подала голос Катерина.

— Тут, — кивок на дом, — места нам пока хватит. Мальчикам не будет скучно. Мы, женщины, тоже справимся. И пока мы не уехали отсюда, обязательно будем ходить в гости к Стефановне. Мне будет ее не хватать.

— Вы собираетесь уехать из Сатанова?

— Меня тут уже ничего не держит, Андрей. Вернусь в Киев, там пристроюсь, наверное. Школьные учителя теперь на вес золота. Важный политический момент.

— О! Какой?

— Начался первый полноценный учебный год после оккупации.

— В местной школе тоже нужны учителя.

— Значит, освобожу для кого-то место. Человек сможет получать рабочую карточку. Я решила, Андрей. Выехать отсюда — только вопрос времени. Кстати, хорошо, что вы подоспели.

— Даже так?

— Я вещи не все забрала с нашей… своей квартиры. Нужна мужская сила.

— Будет. В коляску мотоциклетную влезут?

— Конечно. Мы с Юрой нажили не так много добра.

Левченко деловито потер руки.

— Разгребу немного — сделаем. А потом, раз такое дело, и вам, Катерина, забор починим.

Хозяйка сдержанно кивнула. Поймав ее взгляд, Андрей безошибочно определил: несмотря на проблеск доверия, его присутствие Липскую все еще тяготит, напрягает и нервирует. Тут же выстрелило: ну как сложит два и два и попробует узнать, кто направил начальника милиции сюда, к ней домой в поисках Ларисы. Ведь та вряд ли объявила на всю улицу, куда идет.

Четкого ответа не будет.

И Катерина будет иметь все основания заподозрить Левченко в том, что на самом деле он приезжал к ней.

С какой целью?

Что нужно старшему лейтенанту от скромной, ничем не приметной вдовы?

Если подозрения относительно Липской действительны, женщина вполне может задаться этими вопросами. И наверняка станет осторожнее.

— Ну, раз так — устраивайтесь. — Андрей одернул гимнастерку, поправляя ремни. — Не буду мешать. Работы море. К Сомову как к человеку можно относиться по-разному. Но убийство руководителя отдела НКВД — дело серьезное, независимо от личности на этой должности. Так что головной боли нам всем подбросили. До конца дня тут будут солдаты, начнутся неудобства для жителей. Ничего, это ненадолго. Переживем.

Левченко говорил, глядя на Ларису.

Но сказанное адресовал прежде всего Катерине.

И очень надеялся — она сделает из этого нужные выводы.

Не только для себя, но и для него.

Если он все верно вычислил, не ошибся в допущениях и расчетах, она должна немедленно начать действовать.

Не колеблясь.

4

Левченко дождался — Катерина Липская вышла на лесную поляну.

Больше всего Андрей волновался вот о чем: вдова пойдет в лес не там, где он устроился в засаде. С местом определился сразу. Ничего удобнее, чем остатки старой стены, в голову не приходило. Мотоцикл оставил возле милиции, оперативно провел совещание, узнав то, в чем не имел ни малейшего сомнения: кого в Сатанове ни спроси, никто ничего не слышал и не видел.

Опрос населения еще не завершили. Людей очень скоро потрясут еще раз, но Левченко не мог этому помешать. Сейчас его больше волновало, чтобы на определенное время о его существовании забыли. Непросто добиться этого, особенно когда пошли третьи сутки невиданного раньше разгула лесного хищника.

Начальник милиции при отсутствии другого «силового» начальства нужен всем и везде.

Но Андрей прекрасно понимал, какие пустопорожние разговоры ему придется вести. И какой ерундой он будет вынужденно забивать свое время.

Внутренний голос, к которому Левченко привык прислушиваться лет десять, подсказывал: нет ничего важнее теперь, чем попробовать выйти на след того, кто прячется в чаще.

Сам давно ведет двойную жизнь.

Так что чувствует себе подобных. Потому и сделал охотничью стойку на Липскую.

Есть еще тайные знания о человеческой природе, полученные от доктора Нещерета.

Сюда надо как-то вписать странный интерес Сомова к некоему Игорю Волкову.

Может оказаться, что это все связано, а может быть отдельной загадкой. Сложнее, потому что тогда за короткое время придется решать не одну, а по крайней мере три загадки. Однако Левченко должен был понять, с кем или чем имеет дело. И уж тогда решить прежде всего для себя, что делать, с кем делиться открытиями, как лучше и безопаснее действовать дальше.

Так что Андрей решил, пока есть возможность для маневра, действовать в одиночку.

И выбрал на первый взгляд безнадежный, не до конца проверенный, однако по состоянию на сегодняшний полдень — единственный путь, по которому можно идти: попробовать проследить маршрут Катерины Липской. Визит к сторожу Волкову оставил на потом. Однако нужно начать и, если выйдет, закончить с ним еще сегодня.

До приезда, нашествия посланцев УНКВД в Сатанов.

Хотя тут расчет оказался точным. Из области уже предупредили — будут под вечер. Было приказано выставить посты: солдаты Борисова и свободные от дежурства милиционеры взяли под контроль входы и выходы из поселка. Передавая лейтенанту приказ областного управления, Андрей был абсолютно не уверен в эффективности таких действий. Имитация бурной деятельности шла полным ходом. Но, учитывая потрясения, которые ожидали людей уже в ближайшее время, подобное сотрясание воздуха — значительно лучше, чем настоящее, серьезное и жестокое сотрясание местного населения и окружающей среды.

К тому же именно эта имитация парадоксальным образом помогала Левченко пока держаться в стороне. И при этом не привлекать лишнего внимания своим отсутствием и ненадлежащим, как могло показаться, исполнением служебных обязанностей.

Повезло — ждал недолго.

Часы показывали двадцать минут первого, когда в поле зрения оказалась Катерина Липская. То же пальто грязно-зеленого цвета, перешитое из мужской шинели, кирзовые сапоги, грубые коричневые чулки, платок повязан так, что закрывает половину лица. В этот раз у нее была не корзина. Через плечо висела сумка из-под противогаза, чем-то туго набитая. Двигалась Катерина уверенно, в привычном и много раз хоженом направлении. При этом настороженно озиралась.

Вполне правдивым будет предположение: женщина опасается хищника и мудро поступает.

Почему, боясь огромного бешеного зверя, Катерина все равно идет в лес? Какая в таких путешествиях острая потребность, тем более когда ребенок на руках? Не маленький беспомощный младенец, и вместе с тем — пацан, которому только одиннадцать. Родная мать довольно серьезно рискует рано или поздно оставить Борю сиротой.

Или — совсем ничем не рискует. И прекрасно знает это.

Дождавшись, пока Катерина исчезнет за деревьями, Левченко выскользнул из своего укрытия, осторожно пошел следом. Ступать старался тихо, держался на расстоянии. Не сводил с нее глаз, чтобы не потерять в зарослях. Чем дальше, двигаясь от дерева к дереву, он углублялся следом за женщиной в лес, тем настороженнее себя чувствовал. Когда за спиной лесные ворота сомкнулись окончательно, будто отрезая путь к отступлению, Андрей подумал и вытащил из кобуры пистолет. Снял с предохранителя, сжал рукоять, удобнее взявшись, двинулся дальше, опустив ствол вниз.

Подумав, что времени прошло достаточно, Левченко взглянул на часы. Удивился, увидев, что от момента, когда он начал слежку, прошло лишь двадцать пять минут.

Отведя взгляд от циферблата, он поискал впереди Катерину и вдруг понял, что женщина исчезла.

Вот вроде шла впереди. При желании он даже мог услышать ее шаги. И вмиг растворилась. Лесную тишину нарушал мирный птичий щебет, ветер шевелил верхушки деревьев, шелестели листья.

Пережив совсем ненужный сейчас приступ паники, Андрей прищурил глаза. Перевел взгляд. Медленно выдохнул. Начал снова всматриваться вперед. Никого не заметив, он сцепил зубы, ускорил шаг, теперь не сильно заботясь о том, чтобы двигаться тихо. Левченко понимал, что совершает ошибку — дает возможность обнаружить себя. В то же время он был уверен, что передвигается не так, как ломятся сквозь джунгли слоны или другие крупные животные. Так что тех звуков, которые вызвали бы подозрение в лесу, его шаги не выдают.

Бросок скоро принес результат — впереди мелькнул знакомый платок. Продвинувшись еще немного, Левченко сразу остановился. Катерина уже никуда не шла. Женщина стояла, вслушиваясь в окрестности. Так, будто ждала из лесной глубины какого-то сигнала. Вытерев взмокший по неизвестной причине лоб, Андрей сдвинул фуражку на затылок, прижался плечом к стволу. Что-то ему подсказывало: надо быть начеку. Андрей осторожно поднял руку с пистолетом на уровень пояса.

Катерина резко обернулась.

Левченко, даже не ожидая такого движения, мог ловко спрятаться за ствол. С того места, где стояла Липская, его не было заметно. Обзор закрывали кусты. Но Андрей дернулся уж слишком резко, вышло неуклюже, сухие ветки громко хрустнули под сапогами.

Солнце светило сквозь верхушки.

Катерина увидела преследователя.

Сперва не рассмотрела, кто это, — просто заметила, что не одна. Но дальше прятаться уже не было смысла. Потому Левченко решил раскрыть себя, прекратив игру в кошки-мышки. Выступил из своего укрытия, пистолет держал наперевес.

— Еще раз здравствуйте, — произнес громко.

— Зачем вы тут, товарищ офицер? — тоже громко, к тому же неожиданно звонко спросила Катерина.

— А вы?

— Гуляю.

— С противогазной сумкой?

Левченко сделал еще один уверенный шаг вперед.

— А вы — с пукалкой. На охоту?

— Можно и так сказать. Серого волка не боитесь, Катя?

— Я свое отбоялась. Ходить по лесу — преступление? Криминал? Что вы там еще придумаете…

— Знаете без меня, кого все вокруг боятся.

— Народ у нас давно не боится волков. Люди страшнее… товарищ офицер.

Андрей еще немного приблизился.

— Я где-то это уже слышал.

— И еще услышите. Не всякий и не всюду может вам это сказать. Если не услышите — увидите, офицер.

— Вот как! Уже без «товарища»? Хорошо, раз пришли, раз так вышло, раз нет вокруг никого и нас не услышит никто — поговорим. Будем говорить, Катя?

— О чем?

— Есть у меня несколько вопросов, — еще шаг. — Слушайте, я не собираюсь кому-то пересказывать наш разговор. Вообще не хочу никаких протоколов, — еще шаг. — Если бы хотел, давно бы вызвал вас к себе, Липская. Не впервые вижу вас в лесу.

— Вы так и не объяснили, почему это преступление. И почему вы ходите за мной.

— Объясню. Раз так складывается — все объясню. Но и вы мне тоже должны кое-что рассказать.

Еще шаг.

— Стой!

Прозвучало за спиной.

Вернее, сбоку.

Со своей стороны Катерина могла видеть, наверняка видела и знала человека, которому принадлежал голос.

Дернувшись и попытавшись развернуться, Левченко немедленно натолкнулся на окрик:

— На месте стоять! Бросай оружие!

— А если…

— Если что — не промахнусь! На мушке ты у меня, курва советская!

Сразу после этого Андрей услышал звук, который за время войны научился отличать от любых других.

Рывком взвели затвор. Лязгнул металл.

Глава девятая

Повстанец

1

Лариса с самого утра не находила себе места.

Дело совсем не в гибели Виктора Сомова. Именно так, Виктора Сомова, она даже теперь не могла хотя бы мысленно назвать его своим мужем, а себя — вдовой. Никогда не верила в Бога. Еще в школе принимала участие в разных антицерковных агитбригадах, ездила по селам с театрализованными лекциями о религии как опиуме для народа. Но когда узнала, что Виктора больше нет, — извинилась перед офицером, который принес весть, закрыла лицо руками, метнулась в соседнюю комнату, будто плакать. Сама же едва сдержала выдох неимоверного облегчения. Только боялась — работник отдела НКВД услышит громкое, совсем не соответствующее скорбному моменту фу-у-у-уххх, сделает не нужные ей выводы.

Но, выдохнув, невольно поддалась какой-то непреодолимой внутренней потребности, быстро перекрестилась — неумело, неловко, краснея. Так, будто делала что-то негодное, плохое, непристойное или криминальное.

Теперь, когда Катерина заспешила куда-то по своим делам, оставив на неожиданную жилицу детей, Лариса, увидев в ее хате икону, положила крест уже не спеша. Хоть так же неуверенно, зато достаточно осмысленно. Ей вдруг захотелось, чтобы добрый милосердный Боженька правда оказался таким, каким его рисовали, — дедушкой в белоснежном балахоне и с белой бородой. Он сидит высоко в небе на облачке, смотрит вниз, на людей, следит за каждым — и воздает всякому по делам его. Потому что кто же, кроме Бога, мог видеть ее терпение, оценить его и наградить, очень вовремя забрав жизнь Сомова.

Тем самым обрушив на капитана не благодать, но кару.

Виктор получил все причитающееся за свои подлые дела.

После рассказа Полины Стефановны о сатановских страхах еще в дни оккупации Лариса готова была поверить пусть не в мистическое проклятие — это было бы уже слишком для рациональной математички! — но в существование чего-то необычного, невероятного, можно сказать, фатального, что с некоторых пор существует вокруг поселка. До нынешнего утра она время от времени старалась отыскать хоть какое-то правдивое объяснение. Не находила — и начала воспринимать все связанное с местным хищником как что-то, похожее на задачу по высшей математике.

Но про то, что называют Божьим промыслом, вспомнила только сегодня утром.

Провела параллель от их с Игорем замыслов к неожиданному, осуществленному одним невидимым ударом, решению их главной проблемы. И готова была поверить в то, что жуткий ночной охотник является ничем иным, как безотказным оружием в руках Всевышнего.

Ведь отныне не только у нее, законной вдовы погибшего при исполнении офицера НКВД, развязаны руки. Будет иметь не просто пенсию за Сомова, что в условиях военного времени не так уж и плохо, а и полную свободу передвижения. Ларисе никому не придется объяснять, почему вдруг она решила собрать вещи, взять несовершеннолетнего сына и уехать подальше от места, где страшной смертью пал ее муж.

Наоборот — куда бы она ни приехала, ей обязаны помогать в первую очередь.

Потому что Сомов служил в органах государственной безопасности, зарекомендовал себя очень хорошо. Так что его семья имеет право на те льготы, которые предусмотрены во время войны. Когда все закончится, Лариса будет иметь еще больше прав как вдова офицера НКВД. Конечно, не бесконечных. Уже сейчас собственными глазами видела, чем статус инвалида войны, вдовы солдата или командира Красной Армии либо сироты, который потерял родителей в военном водовороте, отличается от статуса сотрудника НКВД и членов их семей.

Живя с Сомовым, не думала, что это справедливо.

Теперь же получила определенные дополнительные возможности для себя. А значит, и для своего сына. И главное — нет никаких препятствий для успешного воплощения их с Игорем плана воссоединения семьи.

Потому что единственного, кто упорно искал Вовка, давнего его врага капитана Сомова уже нет среди живых. Остальным офицерам НКВД на самом деле чихать на отдельно взятого сбежавшего из лагеря, который, может, далеко не убежал, гниет где-то на дне болота. Проблем хватает.

Юра с Борисом снова вытащили щенка во двор. Мальчики всерьез увлеклись его дрессировкой, и Ларису это устраивало. Занятые собой, дети не требуют к себе повышенного внимания. Значит, у нее есть время для принятия подобных решений.

На работу ей разрешили не выходить. Приехал на подводе одноногий директор школы Иван Худолей лично. Выразил соболезнования, покачал головой и совсем не возражал против отгула. Наоборот, сам настаивал на этом, убеждая: приехал, чтобы на день-два отпустить женщину, у которой такое горе. Или на три дня, если разрешат похоронить. Обещал всестороннюю поддержку парторг Маковник, прикатив на расшатанном немецком велосипеде. Заходил доктор Нещерет, ненадолго, спрашивал, не нужен ли какой-нибудь укол.

Сочувствие общее — и вместе с тем никто трогать не будет.

Так что встретиться и поговорить с Игорем, который, как и все, наверняка уже знает про ночное происшествие, ничто не помешает.

А принимать решения и действовать нужно теперь быстро и аккуратно одновременно.

Узнав, что детвора не хочет есть, Лариса на всякий случай напомнила Борису как старшему из их пары, где стоит сваренный вчера борщ с картошкой, свеклой и сушеными грибами. Закуталась в платок, сказала, скоро будет, и поспешила к Дому культуры: сторож должен уже быть на посту. Пока шла, мучила себя только одним, однако серьезным вопросом: Юра же узнает родного папу, так что придется объяснять сыну, как тот должен относиться к его появлению потом, когда Игорь найдется на новом месте. И почему придется брать фамилию Волков. Так ни до чего и не додумавшись, решила: Юра не такой уж и маленький. Сам во всем разберется.

В своего сына Лариса верила.

Уже выходя на улицу, которая вела прямо к Дому культуры, на миг остановилась, будто натолкнувшись на еще одну мысль: ее мужа зверски убили, а она, не скрываясь, спешит к бородатому сторожу. Который неизвестно откуда тут взялся. Сразу стрельнуло: вдруг появление начальника милиции не случайно? А если он о чем-то догадался или хотя бы подозревает?..

Нет!

Энергично тряхнув головой, Лариса отбросила такое допущение. Если бы не знала Андрея Левченко немного ближе, если бы не общалась с ним, не имела случая почувствовать этого боевого офицера — точно насторожилась бы. Конечно, старший лейтенант появился неожиданно, вел себя как-то странно, кажется, чего-то недоговаривал. Но все списывалось на общую сатановскую атмосферу: кому-кому, а Левченко сложнее всех. Легко можно запутаться, наверное, туго. Вот оправдание встречи со сторожем — вопрос безопасности…

Пусть трудности сначала возникнут, решила Лариса. А уж потом она станет их преодолевать. Потому что, пока ничего опасного не происходит, эти все действия на опережение на самом деле могут сыграть плохую службу. Чрезмерная же таинственность вполне способна привлечь ненужное теперь внимание не только к ней, но и к сторожу. Вот что действительно нежелательно.

Игоря на месте не оказалось.

Такого поворота Лариса совсем не ожидала. Еще не придумав, чем оправдать интерес, спросила у киномеханика, где сторож Волков. Тот равнодушно пожал плечами: мол, не вышел с утра. Заведующая послала к нему кого-то, кто был под рукой, так узнала — дома, болеет. Что-то в груди, фронтовая болячка. К этому киномеханик отнесся с пониманием. Сам на фронте потерял пальцы на руках, два на правой, один — на левой, к тому же легкие беспокоят, шальная пуля зацепила.

Пока инвалид не начал интересоваться, для чего ей нужен сторож, Лариса поблагодарила, прервала разговор и быстро попрощалась. Не надо проявлять к нему лишний интерес. Но вот то, что сторож болен, Ларису взволновало. Успокоило разве то, что Игоря видели с утра люди. И не тревожатся, потому что мало ли какой недуг уложил в постель вчерашнего фронтовика. Тут страшнее вещи происходят. Отец одного из учеников, безногий танкист, который только теперь, когда Подолье освободили, вернулся из госпиталя в родной Сатанов и почти каждую ночь ведет танк на фрицев лоб в лоб, потом приказывает экипажу десантироваться с брони. И единственный способ прекратить эти ночные кошмары — позволять безногому напиваться до чертиков.

Есть кого жалеть. На этом фоне Игорь еще тьфу-тьфу-тьфу. Лариса сама успела в этом убедиться, совсем недавно.

Стараясь и не привлекать к себе лишнего внимания, и по возможности держаться в стороне от центральных поселковых улиц, она, сделав немалый крюк, пробралась на окраину, к дому Игоря. Не встретив на своем пути никого, чье подозрение могла бы вызвать невольно. Возле калитки снова настороженно огляделась, решительно толкнула ее, вошла. Пересекши двор, шагнула на крыльцо.

И вздрогнула.

Потому что Вовк открыл двери, не дождавшись, пока она постучит. Ступив шаг к Ларисе, молча и крепко обнял. Но женщине показалось: муж не только заскучал и рад видеть. Что-то в глазах и движениях подсказало: Игорь боится. Не хочет, чтобы она проходила внутрь. Стоять же на крыльце, пусть чужие вокруг и не ходят, не менее опасно. Так что Лариса попробовала, легонько толкнув Вовка в грудь, войти вместе с ним в хату. Однако сильные уверенные руки сжали ее плечи, останавливая.

— Зачем ты здесь?

А вот такого Лариса от Игоря действительно не ожидала. Еще не понимая окончательно, как надо себя вести, взглянула ему в лицо, потом легонько поцеловала, только после этого произнесла:

— Здравствуй, дорогой.

— Лариса, почему ты пришла?

Вовк и дальше сжимал ее плечи, потихоньку оттесняя от входных дверей.

— Я пришла к тебе. Услышала, ты болеешь. Ты болен?

— От кого услышала? Меня ищут? Ты искала меня? Сомов знает?

Вопросы вылетали, будто пули из пулемета. Вместе они даже сложили невидимое ожерелье. Лариса острее, чем еще несколько минут до того, почувствовала: Игоря что-то тревожит. В прошлый раз, несмотря на четкое осознание своего нелегального положения, Вовк таким уж взволнованным и напряженным не выглядел. Освободившись, проговорила, не сводя с него глаз:

— А ты знаешь?

— О чем?

— Сомов. Его уже нет.

Ей показалось или Игорь и правда не до конца воспринял и оценил услышанное?

— Как нет? Куда девался? Уехал? Или… Лара, ты ушла от него? Бросила Сомова?

— Все проще, Игорь. Проще… но и сложнее тоже. Капитан Виктор Сомов погиб. Его убили этой ночью.

До Вовка начало доходить.

— Убили? Кто?

— Будешь смеяться, но подозревают оборотня.

— Кого?

— Оборотня. Хищника. Большого зверя из здешнего леса. Мы же говорили с тобой об этом, я рассказывала еще страшилки от Стефановны…

— Стоп! — Игорь остановил ее резким жестом. — Ты хочешь сказать, твоего Сомова загрыз ночью хищный зверь, которого все вокруг так боятся, что не поминают всуе?

— Да не знаю я, кто его загрыз! — вырвалось у Ларисы, и она уже сама отступила от Игоря. — Какое мне дело! Его нет, понимаешь? Нет! Тебе никто не угрожает напрямую! Кто-то сделал за тебя твою работу!

— Мою работу?

— Ты же собирался убить Сомова? Разве не мы с тобой все это обсуждали здесь, в этом доме? А может… — Лариса сразу понизила голос, говорила заговорщицки: — Слушай, Вовк, это же гениально! Как я раньше не додумалась.

— До чего?

— Спокойно, — сказала она не так ему, как себе. — Я бежала сюда, потому что услышала: ты болен. Ты болен?

— Нет, — выдавил из себя Игорь.

— Итак, отлеживаешься дома. Пересидеть нужно, понимаю. Раньше я подробно рассказала тебе историю проклятия здешних мест. Игорь, слишком быстро все произошло, очень скоро. Я же знаю, жена капитана НКВД… была… то есть жила с ним под одной крышей. Сомов тоже интересовался этими нападениями, загрызенными людьми. Не так, конечно, как шпионами, предателями и врагами народа. Но эти случаи его не оставляли равнодушным. Потому я в курсе, сколько жертв лесного хищника было вокруг. Но между случаями всегда выдерживался временной интервал, пусть небольшой. Игорь, я учитель математики. Умею складывать два и два! Ты решил воспользоваться случаем.

— Каким случаем?

— Спрятать убийство Сомова среди других похожих! Вот черт, я должна была догадаться раньше!

Игорь смерил возбужденную собственной догадкой Ларису странным взглядом, от которого у нее сразу пропало желание продолжать. Запнувшись, глотнула невидимый комок, коснулась при этом груди, спросила осторожно:

— Что? Почему ты так смотришь?

— Оказывается, ты искренне считаешь меня способным перегрызть человеку горло. Пусть это паскудный Сомов, и все же: неужели я так похож на кого-то, кто притворяется оборотнем? Я соврал о своей болезни, потому что мне нужно побыть дома. Есть на то свои причины. Я искренне рад, Лариса, что Сомов получил по заслугам. Он много горя принес тебе, другим людям, мне… Но я его не убивал.

— Я должна поверить?

— Есть смысл врать тебе?

В самом деле, Игорю Волкову сейчас не было никакой нужды выкручиваться перед супругой. Которую ни на миг не считал бывшей и ради которой сбежал из лагеря.

Лариса легонько сжала пальцами виски — внутри, под черепной коробкой, начинали мелко пульсировать, постукивать крошечные молоточки.

— Нет. Ты прав, извини. Сама не знаю, что и почему на меня накатило. Просто все неожиданно. Так бывает, когда загадываешь желание и оно внезапно сбывается. Не веришь, ищешь какую-то подлянку, вселенский заговор. Нужно, чтобы все это улеглось. Я думала, ты уже знаешь. Потому бегала, искала тебя.

— Зря ты это, Лара.

— Сама понимаю.

— Ничего. С кем Юра? В школе?

— Оставила у приятельницы, из местных. Мы вообще перебрались к ней.

— Вот и возвращайся. — Игорь говорил жестко, слова звучали словно приказ. — Сюда больше не ходи. Меня специально не ищи. Потому и в дом не приглашаю, потому что еще задержишься. Не думай, ничего не кончилось. То есть, — тут же поправил себя он, — для Сомова, может, и да. Не для нас с тобой. Переждать главное, не сорваться. Осторожность даже большая, чем была. Согласна?

— Абсолютно. Полная партизанщина.

Теперь уже Игорь обнял ее, порывисто и крепко. Нашел губы. Лариса ответила, хотя неаккуратная борода таки мешала, но то с непривычки. Привыкать придется. Природная маскировка, кто знает: вдруг ей понравится колоться о мужа.

Уходить не хотелось. Охватила полная свобода, будто не было вокруг ничего угрожающего для свободы и жизни. Словно почувствовав это и догадавшись, куда снова может зайти, Вовк отстранил женщину, мягко, но вместе с тем настойчиво.

Шутя повернул к себе спиной.

Шлепнул пониже спины — о, когда-то давно он делал так, Лариса даже забыла.

Прав Игорь: нужно идти. Действительно, все для них только начинается.

Махнула на прощание и пошла. Выйдя за калитку, не оглядывалась. Может, если бы вдруг повернула голову, заметила бы в окне другое лицо.

Чужое.

Незнакомое.

Хищное.

Из хаты молодую женщину провожали недобрым взглядом.

2

Просто так взять себя старший лейтенант Андрей Левченко не мог позволить никому.

Не для того десять лет он притворялся другим человеком. Не для того уцелел на фронте, чтобы тут, среди леса, оказаться на мушке неизвестно у кого. Еще и получить пулю в спину.

Так оценивают ситуацию на войне, когда смерть совсем рядом и ее не избежать. Умирать все равно не хочется. Но еще больше неохота гибнуть, не попытавшись сопротивляться.

Это пролетело быстро. Андрей принял решение и даже оправдывал его для себя, будучи уже в движении.

Посчитал мысленно до десяти, дав возможность невидимому врагу решить: он банкует.

А потом дернулся вправо, сгибая при этом ноги в коленях, наклоняясь и ныряя, выигрывая секунды, выходя из сектора обстрела, стараясь перехватить инициативу.

Шанс был мизерный.

Левченко был обязан им воспользоваться.

Не из-за бесшабашной смелости — рефлексы сработали.

Однако он не учел, что Катерина Липская не будет стоять смирно и смотреть на все это со стороны, терпеливо ожидая, чья наконец возьмет. Как только Андрей выпустил ее из поля зрения, справедливо считая — противник за спиной опаснее, женщина резко подалась вперед, на ходу сбрасывая с плеча противогазную сумку.

Замахнулась. Мотнула.

Удар пришелся Левченко не прямо в голову, а по косой зацепил затылок и плечо. Но этой внезапной атаки с фланга стало достаточно, чтобы помешать дальнейшему движению.

Андрея снова повели рефлексы: он начал разворачиваться к Катерине, стараясь отбиться, но сегодня явно выдался не его день. Неуклюже шагнув, Андрей потерял равновесие на секунду, которой оказалось достаточно.

Противогазная сумка, не тяжелая, но размашистая, ощутимо ударила второй раз. Теперь — по руке, вооруженной пистолетом.

Левченко и при таких раскладах удержал бы оружие. Но Катерина пустила в ход совсем уж неожиданный прием — царапнула ему ногтями по лицу, целясь в глаза. Отмахнувшись, Андрей окончательно потерял контроль над ситуацией, и третьим ударом Липская таки выбила у него ТТ. При этом Левченко и дальше оставался на ногах, забыв на короткое время про угрозу сзади. И она напомнила о себе.

Грохнуло.

Стреляли не прицельно. Нарочно мимо, брали выше головы. Давали понять: следующий выстрел может стать для него последним. И бодаться с двумя, один из которых — женщина, оказавшаяся опаснее тигрицы, Андрею тут действительно не улыбалось. Подняв руки на уровень плеч, выставив их немного вперед, выкрикнул, глядя на рассерженную и запыхавшуюся Липскую:

— Все! Все, слышишь? Стою!

— Катя, железка! — послышалось сзади.

Ловко наклонившись, Катерина подхватила его пистолет, однако отдавать своему сообщнику не торопилась. Наоборот, быстро проверила, действительно ли заряжен. Взяла без страха, давая пленному понять: обращаться с оружием умеет, в случае чего пустит в ход, вряд ли промахнется.

— Дальше что? — спросил Левченко.

— Поворачивайся. Медленно, москаль.

— Я такой же москаль, как ты жид, — спокойно ответил Андрей, уже догадавшись, с кем придется иметь дело. — Или китаец, выбирай.

— Поговори мне.

— И поговорю. Давай поговорим, земляк. Нам есть о чем, правда?

Произнося это, Левченко развернулся вокруг своей оси.

Увидел, кто взял его на мушку.

Не сдержался — скрежетнул зубами, выматерился смачно. Потому что имел, оказывается, все шансы выкрутиться из глупой ситуации. Ведь враг оказался не таким ловким, мобильным и искусным, каким представил его себе Левченко.

Метрах в пяти от него, прислонившись для удобства спиной к буковому стволу, сидел на осенней траве высокий — без преувеличений, просто сказочный великан! — человек в войлочной кепке. Легкое пальто было расстегнуто, из-под него выглядывала гимнастерка — заметно, что не красноармейского кроя; на ногах темные галифе и сапоги. Рука сжимала немецкий «парабеллум», однако ловко двигаться великан не мог.

Левую ногу сжимал крепкий охотничий капкан.

Видно, он шагнул, не заметив, и ловушка захлопнулась. Сил у мужчины хватало, чтобы справиться с неприятностью и освободиться. Но что-то помешало ему так сделать сразу, так что вынужден был волочить за собой еще и это железное зубастое одоробло. Еще Андрей не имел никаких сомнений — Катерина Липская все время ходила в лес на встречи с этим великаном. Потому и ничего не боялась: рядом с таким сам черт не страшен. Шла сюда и теперь, даже бежала, достаточно скоро после его появления у нее дома. Собиралась поведать сообщнику нечто важное.

И это важное услышала от начальника милиции, не иначе.

— Ты не думай, — сразу предупредил великан, перехватив взгляд Левченко. — Не успеешь. Я тебя с этого места достану.

— Почему же до сих пор не достал? Шмалял бы в спину, и все дела. Нет, ты говорить хочешь. Может, потом расстреляешь. Пусть так, дальше что? Подумай, земляк. В одном месте за короткое время убивают начальника отдела НКВД и начальника милиции. Сколько, как ты говоришь, москалей будет тут в ближайшее время?

— Энкавэдэшник ваш — не моя работа. Сожалею.

— Верю. Зато мой предшественник, Тищенко, наверняка ваша работа. Лесные парни, правда же? Сколько вас тут?

— Наглый. Кто кого допрашивает, как думаешь?

— Никто никого. Говорим. Разве нет? — И сразу — без ненужной паузы: — Кто это так на тебя охотился? Где капкан подцепил?

— Не на меня ставили.

— Но влез ты. Помочь? — Андрей оглянулся на хмурую Катерину. — Скажи, я не враг.

— И не друг, — отрезала Липская. — Хотя женщина дохлого москаля почему-то тебе верит.

— А ты?

— Пока нет.

— Ох, Катя-Катя, лучше верить.

— С какой радости?

— Нам троим нужно договориться. Иначе будет еще хуже, чем уже есть. Ты же прибежала сказать своему побратиму, или кто он тебе, — под вечер в Сатанове станет черным-черно от солдат, потому что кому-то припекло убить начальника НКВД. Что осторожным нужно быть. Начнутся облавы, прочешут поселок и лес. Все ты, Катерина, правильно услышала и поняла. Кроме одного. — Андрей снова повернулся к великану в капкане. — Одна деталь, очень важная. Покойный Сомов все нападения на людей, разорванные глотки, слухи про оборотней — словом, всю эту большую и страшную сказку приписывал вашим повстанцам. У него вы, лесовики, проходите как члены националистических банд, предатели и фашистские прихвостни.

Великан сидел прямо. Но, слушая Андрея, еще больше расправил плечи. При этом рука с парабеллумом не дрогнула, дуло не дернулось в сторону даже немного.

— Мы не лесовики, — проговорил ровно.

— Пусть. Как вас называть? Вот ты кто?

— Командир куреня Украинской повстанческой армии. Краевая группа УПА-Юг[11].

— Ух ты. А звание у тебя есть военное?

— Командир куреня, — упрямо повторил великан.

— Хорошо, товарищ командир…

— Друже командир, — спокойно и твердо поправил тот. — Товарищей у нас нет.

— Чем тебе плохо слово «товарищ»?

— Товарищ Сталин. Товарищ Ленин. Товарищ Берия. Понял или хватит?

— Ясно. Дискуссии напрасны. Ну а звать тебя как, друг командир?

— Гром.

— Это фамилия?

— Псевдоним.

Левченко метнул взгляд через плечо на Катерину, попробовал медленно опустить руки. Гром видел это, но ничего не сказал, только переместил дуло, целясь уже не в грудь, а в голову Андрея.

— Пока что ты мне ничего не сказал. А поговорить хочется, правда? — И тут же, без перехода, спросил: — Я сяду, можно? Потому что ты на меня снизу смотришь, неудобно.

— Удобно. Но садись. Только руки держи, чтобы я видел.

— Что там можно увидеть… Руки как руки…

Сильнее растопырив пальцы и повертев раскрытыми ладонями перед собой, Андрей присел на землю. Сейчас мужчины оказались напротив. Катерина на всякий случай приблизилась к Левченко сзади почти вплотную, продолжая угрожающе сжимать пистолет.

— Где же твой курень, командир Гром?

— Хлопцы почти все полегли тут весной. Столкнулись с вашими партизанами.

— Так партизаны, выходит, лучше воюют?

— Ничего не выходит. Регулярные москальские части как раз подтянулись, прорвались в район Дунаевцев.

— А ваши немцев прикрывали?

— Отходили от немцев — нарвались на красных. И те и те на чужой земле.

— Вот так, значит? На чьей же?

— На нашей. Или ты эту землю своей, украинской, не считаешь?

Левченко всегда недоставало таких разговоров. Он с удовольствием поговорил бы с командиром Громом, даже поспорил бы за бутылкой самогона. Но времени на это не было. Так что сказал, отрезая возможность каких-либо дальнейших споров:

— Слушай, Гром, или как тебя там. Давай договоримся, что я тебе не враг. Как не враг и твоей Катерине. Лучше скажи, где ты такое украшение добыл? — Он кивнул на капкан.

— Там, — великан мотнул головой куда-то назад. — Хорошо хоть удачно вступил.

— Удачно?

— Зубцы острые. Мог бы ногу сквозь сапог проткнуть. Проколол, но я не носком зацепил, пяткой. Вишь, капкан весь замкнулся, не пробил сильно. Заживет. Не таким ловким буду некоторое время. Но лучше, чем если бы насквозь пробил. Вообще могла быть мина. Или еще какой-то сюрприз.

— Почему? Откуда все это?

Отвечать Гром не спешил. Левченко понимал: командир куреня УПА еще не решил для себя, что делать с офицером советской милиции. Который вычислил связную и разоблачил его самого. Чувствовал: предупредил про последствия своего исчезновения вовремя. Это сдерживает Грома. Так что решил вести ту же линию дальше, произнес:

— Не хочешь — не говори. Хотя, наверное, хочешь. Не в том дело. Давай я лучше тебе расскажу, для чего Катерина сюда спешно прибежала. У вас же, как я понимаю, в эту пору встреча не запланирована. Потому что на работе твоя связная, верно?

В ответ снова ничего не донеслось. Андрей уперся руками в землю сзади себя. Потом, легонько оттолкнувшись, качнул туловищем, подался вперед.

— Опасность, Гром. Для всех, не только для тебя. Есть у меня подозрение: ты знаешь, кто это тут шурует по ночам, на чьей совести человеческие смерти. Пусть даже обезвредил трех опасных бандитов. Есть еще наша медсестра, из больницы, Люба, и другие люди. Они ничего плохого никому не сделали. Жертвы, Гром. И убийцу нужно найти и наказать. Но хуже всего — он убил капитана НКВД.

— Разве это плохо?

— Плохо. Такое не прощают. Капитан Сомов не верил в оборотней, а подозревал в зверских убийствах мирного населения вашу повстанческую армию. Его убили точно так же. Вывод — он вышел на след повстанцев. На ваш след, Гром.

— Я тут один. Говорил уже.

— Этого никто не знает. — Левченко чувствовал, как удается постепенно ломать ситуацию, заговорил увереннее: — Приедет в Сатанов рота автоматчиков. Начнутся облавы. Прочешут лес, тебя с твоим капканом найдут, далеко не убежишь. Не найдут — тоже не беда. Будут искать пособников, брать заложников. Думаешь, Катерину пронесет? У нее же ребенок, пусть не совсем маленький, — но все-таки им лучше брать женщин с детьми. Сперва посадят в тюрьму. Потом вышлют в Сибирь как сообщников повстанцев. Борьку, мальчика ее, — в детдом, член семьи врага народа. Видишь, что вы наделали.

— Мы ничего не делали.

— Возможно. Тогда кто? Катя хотела тебя предупредить об этом, Гром. Она не в состоянии представить масштаба операции. Будут хватать всех. Отрапортуют про подавление очага националистического сопротивления. А Сатанов с окрестностями зашкурят, зачистят наждаком. Тебе этого хочется?

Великан не спеша опустил свой пистолет.

— Ты же Левченко, верно? Начальник милицейский здешний.

— Слава богу, познакомились.

— И в Бога веришь, вижу.

— Присказка такая. А верю я в то, что вижу собственными глазами.

— С кем ты, Левченко? Для чего ты мне все это сейчас рассказал?

— Я не хочу, чтобы пострадали люди. Вот я с кем. Мирное население. Они пострадают, Гром. Ты, наверное, в курсе, как работает НКВД. Я тоже, еще больше тебя. Мы можем вместе остановить их.

— Как именно?

— Отдать убийцу. Настоящего. Ты же знаешь, кто это. Должен знать. Покажи, где искать, — и я сам его возьму.

Гром через голову Андрея глянул на Катерину.

— Ты прав. Я видел его. В лесу. Сам хотел поймать. Потому что мне тоже не нравится, что оно людей мочит.

— Оно?

— Вблизи не рассмотрел. На двух ногах, высокое, но не совсем человек, как кажется. Но подозреваю, где оно прячется. Так вышло, мне эти места довольно хорошо знакомы. Бывал я тут год назад… Пробежало будто сто лет, целую жизнь там прожил. Я ж заново родился, мужик, вот так.

— Ничего не понимаю. Ты о чем сейчас? «Там» — это где? В лесу здешнем?

— Да я и сам не до конца понял, что это было. Вон в той стороне, — Гром кивнул назад, явно указывая направление, откуда пришел и где попал в неприятности. — Меня вообще удивляет, как он, тот, кого ты называешь хищником, пробрался туда. Но он там, больше негде. Место гиблое. Я думал наконец подобраться к норе. Подстеречь, прижать. Вишь, в капкан влетел. Раньше товарищ мой, Тур, на мине подорвался. Нас двое было.

— Трое, — отозвалась Катерина.

— Трое, — поправился Гром. — Живых — двое. Третий, Калина, тяжело ранен был. Заражение крови. Умирал долго, Катерина у себя прятала, в крыивке.

— В хате? — удивленно переспросил Левченко, мигом поняв поведение Липской, когда вошел к ней во двор.

— Просто под вашими носами, — теперь Гром улыбнулся. — У нас был летучий отряд. Летом по приказу военного штаба краевой группы отправились сюда, чтобы проверить возможности для передислокации в советский тыл больших подразделений армии.

— Для чего?

— Борьба продолжается, Левченко.

— Пусть. Значит, начальника милиции Тищенко, на чье место я пришел, ваши убили?

— Мои хлопцы, — кивнул великан. — Потом отошли в другой район. Там попали в засаду. Местные поляки донесли советам. Те прислали НКВД. Вырвалось нас трое. Думали — Калина доживет. Он дотянул сюда, до Сатанова. У нас Катерина — надежный человек. Но если бы еще вовремя полечить. Тополя на мину наступил, говорил уже. Я вот в капкан.

— Ты к делу ближе, Гром. К делу. Откуда мина, почему капкан? О каком месте речь? И главное: как все это связано с тем, кто убивает людей возле Сатанова?

Великан вытянул ногу перед собой.

— Тогда помогай, Андрей. Сам бы справился, наверное. Не сразу, но не такой уж слабый. Только тебя же сам Бог послал, вижу. Хоть в Бога ты и не веришь, всуе поминаешь. Зато я поверю тебе. Потому что Катя сказала — тебе уже кто-то доверяет. А не всякому советскому наши доверяют ныне.

— Она говорила про Ларису. Жену того убитого чекиста.

— И о ней наслышан от связной. Наша подруга не подпустит близко кого попало. Решила войти в доверие к жене москаля, начальника НКВД, чтобы через нее знать его планы. Как вдруг потом говорит: наша она, та пани учительница. Мыслями наша. Говорит Катя: верит тебе. Если наш человек тебе верит, значит, с тобой можно иметь дело.

— Спасибо. Разобрались.

— Тогда не сиди, помогай, а я расскажу все по порядку.

Вызволяя себя из капкана при помощи Левченко, он рассказал.

Рассказал откровенно, будто своему. Будто и не держал на мушке парабеллума еще несколько минут тому назад.

Видно, тоже распирало — так поделиться хотел.

3

Летом, как объяснил Гром, краевая группа УПА-Юг начала попытки формировать на территории тогда еще занятого немцами Подолья свои повстанческие отделы. Воевали не только с гитлеровцами. Серьезным противником оказалось красное партизанство. Леса пришлось делить с ними, и партизанам такое соседство не понравилось. По сути, как понял Левченко, слушая и постоянно переспрашивая своего нового товарища, повстанцы и советские партизаны воевали каждый на два фронта — как с немцами, так и друг с другом. Значительная часть партизанских отрядов подвергалась руководству непосредственно из главного управления НКВД в Москве, так что поддержку они имели мощную. Стоит также учесть, что на то время — и Андрей довольно хорошо это знал — партизанские группы уже поддерживали связи с крупными соединениями. По сути, были полноценной армией в немецком тылу, контролируя отдельные территории.

Повстанцам же приходилось обходиться только своими силами и опираться на поддержку местного населения. Которое в этих краях не всегда симпатизировало им, отдавая преимущество красным партизанам. Так что подразделения повстанческой армии оказались не такими многочисленными, как партизанские отряды. Но если бы их силы со временем сравнялись — все равно противостоять приходилось еще и регулярным немецким войскам. Потому воевали повстанцы с противником, чьи совокупные силы превышали их количество по самым скромным прикидкам втрое.

— Вот так, значит, мы и били друг друга, — объяснял Гром.

Замолчал, вытаскивая наконец ногу из тисков капкана в то время, пока Левченко изо всех сил удерживал его металлические «челюсти». А когда вышло и Андрей отбросил капкан подальше в кусты, великан скривился, осторожно снял сапог. Глазам открылась серая портянка с красными пятнами в местах, где острия капкана таки пробили ногу.

— Не страшно, — спокойно произнес повстанец. Размотал портянку, открыл раненую ногу, повторил: — Не беда. Могло быть хуже. Пока не воин, но заживет. Отлежаться нужно.

Казалось, для великана поврежденная нога на самом деле мало что значила. Неприятность, но совсем не трагедия. Пошевелил пальцами, вернулся к рассказу, и продолжение прозвучало очень буднично:

— Немецкие каратели нас не различали. Однажды, где-то в конце сентября, так, как сейчас, мы налетели на облаву, устроенную на партизан. Кто уцелел, но не смог уйти, попал плен вместе с красными. Недалеко от Проскурова это случилось. А потом меня еще с несколькими хлопцами перевезли сюда.

— Тут был лагерь?

— Они это называли объектом.

— Кто?

— Немцы. И те, кто нам переводил. Я же языка-то не знаю…

Сначала их держали неделю за колючей проволокой, в лагере для пленных. Там заключенные сразу поделились на группы: несмотря на одинаковое положение, считали мудрым держаться отдельно.

Больше всего было красноармейцев, которые представлялись рядовыми, ефрейторами или сержантами. Лагерная агентура пыталась вынюхать, кто из них переодетый офицер или, еще лучше, политрук или просто коммунист: партийный билет имели не только командиры. Захваченные в плен советские партизаны сразу примыкали к ним.

Еще одна группа — полицаи, в недавнем прошлом — точно такие же бойцы Красной Армии, дезертиры или пленные, которые согласились сотрудничать с немцами, и обычные уголовники. Они кучковались с гражданскими, среди которых были преимущественно бывшие советские служащие, которые работали на оккупационную администрацию. Все они сидели в лагере по приговору окружных и городских судов — воры, мошенники, те, кто плохо исполнял свои обязанности. Их провинности не подпадали под юрисдикцию военных судов и, соответственно, не считались военными преступлениями. Эта публика обычно должна была отсидеть в лагере от трех до шести месяцев. Но некоторым хватало месяца, чтоб раскаяться и просить об амнистии. Как успел убедиться Гром, просьбу часто удовлетворяли.

Таких, как он сам, повстанцев в лагере оказалось меньше всего — только девять. На них зыркали волком и красноармейцы, и колаборанты. Но по большому счету заключенные одной группы косо смотрели на представителей другой. До драк не доходило. Как-то полицай что-то не то сказал русскому солдату, тот ударил наотмашь, вспыхнула стычка. Лагерная охрана навела порядок быстро: тут же, на небольшом лагерном плацу, не утруждая себя установлением конкретных виновников, расстреляла обоих.

— Мы с хлопцами старались никуда не влезать, — говорил великан. — Даже начали понемногу думать, как бы оттуда вырваться. Можно было напасть на охрану, там преимущественно полицейские, из местных. Псы, но не такие уж натасканные. Только не успели. Штраус приехал.

Высокий худой немец, в круглых очках, с вытянутым лицом и острым подбородком, назвался построенным заключенным Штраусом и велел в дальнейшем так к нему обращаться. Говорил на русском, ломаном, но понятном. Приглашал сильных и здоровых мужчин улучшить условия своего пребывания. Никто не будет предлагать вам предавать родину и идеалы, говорил Штраус. Подчеркнул: он офицер, однако еще недавно был гражданским человеком. Его знания как ученого оказались нужны рейху и фюреру здесь и сейчас. Так что, будучи гуманистом, уважает выбор каждого, кто отказывается служить Германии. Его предложение — просто поменять этот лагерь на более комфортный объект.

Желающих не нашлось. Тогда Штраус, посоветовавшись с комендантом, что-то коротко приказал охране. Немцы выделили из общей группы своих справедливо наказанных прислужников, оставив красноармейцев, партизан и повстанцев. Потом Штраус приказал им выстроиться в один ряд, заявив при этом: если нет добровольцев, значит, придется ему повести неразумных к счастью своей железной рукой. И начал отбирать.

Грому велел выйти из строя первым. Повстанец потом припомнил: Штраус с самого начала положил на него глаз, выделив среди других. Кроме него к группе присоединилось еще шестеро. Не все богатыри, но все достаточно крепко сбитые, статные мужчины. У Грома сложилось впечатление — немец выбирает людей, будто породистый скот. Далее счастливцев, как назвал их Штраус, загнали в крытый брезентом кузов грузовика и повезли в неизвестном направлении.

— Это уже потом, когда объект вдруг стали бомбить и удалось под шумок сбежать, я разобрался, где нахожусь, — объяснил великан. — Тогда же ничего не понимал. Везли бог знает сколько времени. Выгрузили среди леса, на какой-то поляне, обнесенной колючкой. Загнали в барак и начали кормить.

— Вот так сразу? — удивился Левченко.

— Помыли сначала. В бане, настоящей.

Действительно, на территории, куда по приказу Штрауса завезли семерых пленных, стояла баня. Она выглядела недавно поставленной. Как и барак, который называли блоком и куда их поместили, так что и сами заключенные тоже начали так называть свое новое жилье. По сравнению с лагерным бараком блок оказался еще и комфортабельным: койки вместо нар, чистое постельное белье, больничные тапки без задников. В бане выдали мыло, каждому — по маленькому бруску. Затем — исподнее, кальсоны и сорочку, все немецкое. Но другой одежды не выдавали, жители блока получили свое, только прожаренное и выстиранное тут же в небольшой прачечной.

На протяжении нескольких следующих дней всем семерым установили четкий распорядок дня.

Ранний подъем, зарядка на оборудованной спортивной площадке под руководством мускулистого немца-ефрейтора: ничего не говорил, только свистел в свисток, отдавая приказы жестами. Потом — завтрак, потом — по очереди к Штраусу, в центральный корпус. Так называли самый большой дом, который внутри напоминал больницу. Впрочем, немцы не особо скрывали, что новых жителей объекта собираются всесторонне обследовать и лечить. С первого же дня все сдавали на анализ мочу, кал, кровь, получали какие-то таблетки, уколы. Каждому назначали одинаковые, но совсем непонятные медицинские процедуры. Потом — обед, очередная порция физических упражнений, затем — сразу на контроль к Штраусу и его помощникам в белых халатах. До ужина — свободное время, на ночь снова обследования.

— Может, неделю так тянули. Может, больше, дни не считал, — объяснил Гром. — В нашей компании я был один из повстанческой армии. Остальные — москали и украинцы, трое фронтовиков, двое партизан. Причем такая судьба — одного загребли вместе со мной. Мы повоевали, разбежались, а немцы потом их и наш отряды накрыли. Но все равно, хоть мы и вместе были, разговаривать с ними не хотелось. Да и они на меня смотрели волком. Правда, между собой шептались. Кое-что я услышал. Тоже не дурак, скумекал — недаром нас тут лечат и кормят, словно свиней на Рождество. Уже грешным делом подумал: может, правда зарезать хотят, людоеды они там все. Но в один из дней все изменилось.

— Перестали кормить?

— Нет. Забрали первого. Павлом звали, помню. Один из партизан, кстати.

Парня просто не выпустили из больницы — так жители окрестили самый большой дом и так называли его между собой. Немного позже Гром собственными глазами видел, как немец в белом халате и с марлевой повязкой на лице вынес одежду Павла и сжег ее в железной бочке около бани. Вообще персонал и охранники, которых по периметру было достаточно много как для такого небольшого объекта, вели себя так, будто жителей блока для них не существует. Вернее, они есть, их нужно кормить, мыть, водить на обследования, следить, чтобы не сбежали или чего-то с собой не сделали. Так относятся владельцы к скоту, живым существам — но не людям.

Следующей ночью они услышали дикий крик.

Хотя вопил явно взрослый человек, причем разрывался от ужасной боли, иначе не скажешь, в этих пронзительных звуках слышалось что-то нечеловеческое. Будто в человеческом теле вызрело хищное животное, теперь ему стало тесно и оно вырывается наружу. Разрывая при этом плоть по живому. Жители блока повскакали со своих коек одновременно, кинулись к выходу. Их там уже ждали: в проеме появились молчаливые автоматчики, двинулись вперед, оттесняя пленных внутрь. Жуткий крик при этом будто бы усилился, слышался яснее, из чего Гром сделал вывод: тот, кто так страдает, бегает по двору и его или не могут поймать, или не останавливают.

А еще он успел увидеть над головами автоматчиков лоскуток ночного неба.

Верхушки деревьев.

И круг полной луны.

Потом блок закрыли снаружи. Крики слышались еще долго. Потом вдруг стало тихо. Но никто не собирался спать. Наутро двери открыли, погнали на зарядку, будто ничего не случилось. Снова сытно покормили. Но вместо того, чтобы сопровождать в больницу, отправили назад в блок. Где всю команду внезапно, почти одновременно свалил крепкий сон.

— Мы потом еще несколько раз так засыпали, — объяснил Гром. — Не сомневались, что подмешивают какую-то пакость в еду. Не есть? Никто не пытался. Они все, конечно, советские, но я скажу — парни крепкие. Бойцы, признаю.

— Думаешь, только ваши повстанцы умеют воевать?

— Никогда так не думал, — отмахнулся великан. — Я вот о чем. Трусов среди нас не было, признаю. Когда все это началось, забыли, кто мы кому есть, вместе стали держаться, разговаривать. Так всем сделалось страшно. Мне тоже. Потому что до каждого дошло: не иначе Павел, партизан, кричал той ночью. Не только той, на следующую все повторилось. Нас, правда, уже закрывали. В дальнейшем снова усыпляли. Днем ходили как ватные, так дурман действовал. А потом еженощно нас снова глушили уколами. С тех пор как-то так дни смешались, мы уже перестали их контролировать. Пока еще одного из нас не забрали туда, к Готу.

Левченко встрепенулся.

— Куда? К какому Готу?

— Кто его знает… Один из нас немного понимал немецкий. Когда Штраус обследовал его в их больнице, читал какие-то результаты анализов, комментировал их со своими… с другими, кто там был, немцами, то время от времени вспоминал какого-то Гота.

— Что значит вспоминал?

— Слушай, не знаю я того языка! — крикнул Гром. — Даже не прислушивался к их кваканью. А тот парень, Илья, из Рязани, понимал. Виду не подавал им. С нами делился услышанным. От этого не легче, потому что все равно ничего не понятно. Ни что с нами будет, ни какого черта они там делают с людьми. Илья только слышал: Штраус и другие учитывали, понравится ли что-то Готу. Или как это воспримет Гот. Или просто — что скажет Гот. Тот Гот для немцев на объекте будто главный. Он него многое зависит. Они там его указания выполняли. Еще сказал, помню, — сейф стоял в кабинете Штрауса. Он туда прятал результаты опытов над нами. Тоже для Гота, как я думаю.

Андрей наморщил лоб, потер переносицу.

— По-немецки говорили, значит?

— Немцы. Это их язык.

— Значит… значит, у них там главным был Бог. Или они кого-то между собой называли Богом. Или тот сам себя Богом назвал.

— Почему?

— Гот. Я немного учил в школе немецкий. Не так уж хорошо его знаю, но на фронте наблатыкался. Мне хватает школьных знаний, чтобы перевести. «Гот» — это Бог по-немецки. Так звучит[12].

4

Теперь затылок поскреб великан.

Зыркнул на Катерину, которая все это время стояла в стороне, молчала и слушала. Потом снова взглянул на Андрея.

— Они там, выходит, Бога постоянно поминали. Всуе.

— Нет, Гром. Ты прав. Они упоминали Бога, но не того, о котором ты думаешь. И которому люди привыкли молиться. Мыслю я, действительно был там человек, который называл себя Богом. Или его прозвали так. Причем не нужно исключать: именем Бога мог называться кто угодно. Хоть мужчина, хоть женщина.

— Была бы тогда Богиня.

— Не скажи, Гром, не скажи. Дальше что?

— А ничего! Сбежали мы оттуда, повезло. Илья из Рязани как-то предупредил — слышал вроде, что Гот приказал держать меня для него последним.

— Что он имел в виду?

— Тю на тебя! Разве же я знаю! На то время все как-то быстро пошло. Парней из блока начали забирать к Готу дня через два-три каждого. А тем, кто остался, не всегда уже давали снотворное. Правда, мы все равно были какими-то полуживыми. Да ночами слышали крики снаружи. Всякий раз — будто нечеловеческие.

Левченко двумя пальцами поднял тоненькую сухую веточку. Задумчиво взглянул на нее, будто могла подсказать что-то или натолкнуть на нужную мысль. Потом переломал пополам, отбросил обломки, щелкнул пальцами.

— Я никогда такими делами не занимался. Парафия не моя. Ни когда на фронте был, ни сейчас, в тылу. Но краем уха слышал: немцы оборудовали разные базы, когда были тут, на нашей территории. Изучали, например, воздействие каких-то лекарств на людей. Новых, только что изготовленных препаратов. Экспериментальные образцы называется. Или что-то такое. А наши люди, пленные или гражданское население, женщины и дети, служили фрицам морскими свинками. Или мышами, как хочешь, так и называй.

— Испытывали разную гадость на живых людях?

— Не просто на живых — на здоровых. Зачем бы тогда вас, таких богатырей, нарочно отбирали в лагере?

Теперь переглянулись уже Гром с Катериной.

— Илья допускал подобное.

— Вещи очевидные. Остается понять, как ты убежал, почему вернулся сюда и что все это имеет общее с сатановским оборотнем.

Великан хмыкнул.

— Ты уже так его называешь… Издалека видел, говорю же тебе. Будто обычный человек. Высокий. Я еще окликнул его, так он рванул, будто стреляли. А общее что-то вряд ли есть. Подозреваю: кем бы он ни был, нашел тот объект. Ну или что там от него осталось. И прячется. Я же думал — знаю туда дорогу. Вишь, мины, еще и капканы…

— Не о том говорим. — Андрей на миг прищурил глаза, в который раз за это время пытаясь собраться с мыслями. — Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Годится?

— Давай так, — пожал плечами Гром.

— Ладно. Итак, как ты сбежал? И сам ли ты бежал?

— Мотнулись с Ильей. Не знаю, откуда там самолет появился, который хотел бомбить. Это я так сказал — объект. На самом деле бомбы сбросили рядом, неподалеку. Может, даже туда целились, но промахнулись. Ни тогда, ни теперь не разберешь. Только когда рвануло, мы с Ильей будто проснулись.

— Будто?

— То есть очнулись ото сна. Да мы же были еще оглушены теми их порошками, или что они добавляли. Ну, в тот момент будто пелена спала.

Гром вспомнил: исчезла вялость. Как навалились с Ильей на закрытые двери блока, и те поддались, хотя думали — замки крепкие. Когда вывалились в ночь, на двух заключенных в белом никто не обращал внимания. Немцы кричали, копошились, кто-то даже стрелял в воздух, а там, за густой колючей проволочной изгородью, вставал на дыбы лес. Илья тогда метнулся назад, выбежал уже одетый в свое, темное, меньше бросалось в глаза.

Сейчас, возвращаясь мысленно в то время, Гром кривил душой — голова тогда кружилась, шумело и вело. И все же не настолько, чтобы он не мог сделать как товарищ. Куда бежать — не знали, пригнулись и кинулись в сторону ворот. Рвануло совсем близко, так, что земляные комья долетели до них. Упали, оклемались, глянули перед собой — с той стороны, где взорвалось, куска ограждения не было, в темноте зияла воронка.

Помчались туда, не сговариваясь. Гром оказался быстрее. Илья споткнулся, не сдержал ругательства, его услышали и заметили. Сразу затарахтели выстрелы. Оглядываясь на ходу, Гром видел, как товарищ падал, живой, убитый — неизвестно.

Сам он помчался под защиту леса, не разбирая дороги. Остановился и рухнул с разбега, когда почувствовал: ноги перестали держать. Закатился в ближайший барак, притаился там. Найдут — не найдут — уже не имело значения.

— Или подумали — это меня накрыло бомбой, или решили не морочиться, — завершил Гром свою историю. — Я отлежался, добрался до Сатанова. Там, за поселком, на опушке, встретил вот Катерину. Она прятала меня от немцев. Потом ушел, нашел своих, знал, где искать. Вот теперь снова сюда вернулся, место надежное.

— С тобой все ясно. О том, почему ты сбежал… Понимаешь, даже если бы Штраус или тот самый Гот сомневались в твоей смерти, все равно бы за тобой не бегали. Легче назвать тебя мертвым, чем признать — с секретной исследовательской базы сбежал подопытный. Наша и немецкая системы в таких подходах, Гром, очень похожи. Тебе это, как видишь, помогло. Значит, следующий вопрос. Ты вспомнил, что где-то в этих краях не так давно был немецкий объект. Наверняка сейчас его там нет. Но что-то от него да осталось. Для чего рисковать, прячась у Катерины, если можно разведать дорогу, наведаться в незнакомое место и обустроить его под временное пристанище? Верно?

— А тебя, вижу, недаром в милицию поставили. — В голосе великана чуть ли не впервые за все время послышалось уважение. — Правильно, угадал.

— Мыслю так. Ты начал обследовать лес — и наткнулся на того, кто, как ты догадался, нападает на местных жителей. Есть такое?

— Есть. Я же в этих краях, считай, с конца августа. Пока тепло — подночевывали с Катериной в лесу. А чаще днем в лесу, ночью — к Катерине, в крыивку. Вот и углядели одного человека. Что-то подсказало: прямая связь между ним и смертями. Кругом уже слухи ходят про оборотня, Катерина говорила. Хотя хвоста у него не заметил.

— Решили выследить. Пошли в том же направлении, что и незнакомец. Калин, товарищ твой, подорвался на мине. Верно?

— Правильно. Потому стал осторожнее. Бог знает, одна ли она тут была и по какой системе их натыкали вокруг.

— Когда это случилось?

— Два дня назад.

— А ты сегодня влез в капкан. Где?

— Там же. Когда двигался по поляне. Искал безопасный проход. Мины и капканы просто так не ставят в лесах. Тот тип… или как его назвать… словом, он наверняка дорогу знает, безопасную.

— Может, он сам и ставил ловушки?

Вместо ответа Гром пожал плечами.

— Катерина носила вам сюда продукты?

— Приносила обед.

— И потому не боялась ходить по лесу? Наткнулась бы на того. Ну.

— Ясно, ясно. Катя знала — мы тут. И контролируем территорию. Ходить безопасно. Теперь я сам.

— И тебе лучше идти отсюда подальше, — отрезал Левченко. — Если до конца дня, до появления энкавэдэшников, не возьму этого лесного жителя за шкирку. Или не предъявлю его труп кому нужно. Сами знаете, что начнется. В Сатанове людям станет еще опаснее.

— Надо доказать, что он убивал.

— Докажу. — Андрей вспомнил опыты доктора Нещерета. — Слова волшебные знаю.

Картина в целом начала вырисовываться, изображение становилось четче.

Левченко так и не знал, кого ловить. Зато понимал, где его искать. Подтянул планшет, вынул карту местности.

— Разберешься?

— Не дурак.

— Приблизительно покажешь, где была та немецкая база? Мы — вот здесь.

Черкнув по карте ногтем, Андрей передал ее Грому. Тот внимательно присмотрелся, поднес ближе к глазам. Потом уверенно ткнул в одну точку:

— Сюда.

Не так уж и далеко, прикинул Левченко. Километров двадцать. С одной стороны, будто бы поселок рядом, люди, такие объекты обычно прячут подальше. С другой же, наоборот, запроторить важный объект слишком глубоко в чащу нет смысла. На него могут однажды наткнуться партизаны, которые базируются как можно дальше от населенных пунктов. Нет, место выбрано оптимально, со всей немецкой практичностью.

Сложив карту в планшет, Андрей встал.

— Оружие отдадите, повстанцы?

Катерина, даже не глянув на Грома, протянула Левченко пистолет. Великан же прочитал его мысли:

— Сам туда не ходи. Вишь, я уже попробовал.

— Хочешь со мной?

— Теперь пошел бы.

— Почему теперь?

— Видимо, и правда не чужой ты, Левченко. Хоть на тебе их форма. Когда-то, может, мне о себе расскажешь. Но с такой ногой не очень скор. Это же зажить должно.

— В таком случае, Гром, мой тебе совет — держись от хаты Катерины подальше. Там теперь две женщины живут. Детей тоже двое. Вообще, к вечеру уберись отсюда так далеко, куда дохромаешь с пробитой пяткой. Бог знает, как все пойдет. Не удастся мне справиться раньше, чем начнется облава, тебе потом на маневры не останется времени. — Андрей взглянул на циферблат. — Ух ты! Думал, мы с тобой целый день трындим. На самом деле чуть больше часа говорили. Сейчас четырнадцать ноль-ноль. Пока туда, пока назад… До темноты справлюсь. Значит, так, Катя: теперь к тебе. Сейчас я пойду. Вы тут договоритесь, где ты оставишь для Грома сообщение. Вернулся я или нет, с какими новостями, тебе их все равно нести в лес. А товарищу твоему — решать, быть тут или убираться прочь совсем. С этим ясно?

Катерина молча кивнула.

— Пока оставайтесь. Я пошел. Понятно, никому ни гу-гу. Напрасно я это сказал, вы без меня это знаете. Но напомнить не помешает.

Может, они еще что-то хотели услышать или спросить. Левченко уже не мог и не хотел ждать. Повернулся, поторопился назад. Время тикало, можно было не тратить его совсем, идти дальше в лес по следам Грома. Но великан прав: если там откуда-то взялась некая полоса препятствий, самому преодолевать не годится.

Напарник нужен.

Не всякий. Тот, кто сохранит тайну. Не станет трепаться. Поймет все с полуслова. Пойдет за ним без лишних разговоров.

Чуйка подсказывала Левченко: только один такой есть в Сатанове сейчас.

Не просто обстрелянный фронтовик — человек, которым очень интересовался покойный капитан Сомов.

Зная Виктора очень давно, Андрей был больше чем уверен: особенный интерес и подозрительность тот проявляет только к порядочным людям. Тем, на кого можно положиться. Кто не подведет. С кем можно пойти в разведку.

Мотоцикл стоял там, где оставил.

Левченко оседлал его. Где сейчас сторож Игорь Волков: на рабочем месте или, может, дома сидит?..

Часть четвертая

Время волков

Глава десятая

Фрагменты

1

Когда он остановил мотоцикл возле калитки дома на окраине, было пятнадцать минут четвертого.

Давно Андрей не фиксировал время так детально. В который раз вспомнился фронт, когда, планируя военные операции и согласовывая действия, постоянно сверяешь часы. Тут же пояснил себе: то, что готовит сейчас, — тоже операция, не менее важная для спасения вверенного ему поселка и такая же опасная. Прежде всего для него. Ведь сегодня уже совершил одно государственное преступление — отпустил с миром повстанца. Еще и предупредив про возможность облавы. Этого хватит для обвинения в государственной измене, трибунала и расстрела. Но гулять так гулять, махнул рукой Андрей. Нарушением больше, нарушением меньше, дважды не казнят.

Из-за этого решил не давать Волкову, каким бы тот ни оказался больным, времени на раздумья. Ходить вокруг да около, провоцировать, ловить на слове и загонять на скользкое в сложившейся ситуации смысла не видел.

Постучал в двери кулаком. Когда сразу не открыли, решил: все, его расчеты верны. Подозреваемый сделал ноги из Сатанова. Но вдруг внутри зашуршали, потом открыли. Даже не пытаясь рассмотреть, кто перед ним, Андрей привычно вскинул руку к козырьку, называясь:

— Милиция, старший лейтенант Левченко! Волков Игорь…

Запнулся. Вылетело из головы отчество. Попробовал вспомнить, потом решил не заморачиваться, повторил уже увереннее:

— Игорь Волков, правильно?

— Так точно, — послышалось в ответ.

— Значит, я к вам. Документики покажем?

Говоря это, Андрей нахрапом двинулся вперед. Оттесняя Игоря, бородача с перебитым носом, через сени в комнату. На ходу закрыл за собой внешние двери, потом плотнее прикрыл внутренние. Оставшись с Волковым один на один, одернул китель, спокойно вытащил пистолет из кобуры. Не нацелил, сжал, держа дулом вниз, потом выдал, глядя собеседнику просто в глаза:

— Можешь не искать ничего. Липовые бумажки твои мне не нужны. Чего вылупился? Ты — Игорь Вовк. Сбежал из мест лишения свободы. Осужден по статье пятьдесят восемь-десять. Но за побег еще припаяют. Сядешь на четвертак, полных двадцать пять.

На заросшем лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы о чем, товарищ старший лейтенант? Спутали с кем-то?

— Ни с кем я тебя, к счастью, не спутал, Игорь Вовк. Это хорошо. Плохо было бы, если бы сюда ввалился капитан Сомов, царство ему небесное. Геройски погиб на посту, а собирался ведь к тебе в гости. Не знаю, кого нужно благодарить, что он так и не дошел. То враги народа его отвлекают, это же они работают под оборотней. Запугивают население, слышал, может? Еще банда Жоры Теплого жизни не дает, тоже долбает начальство. Нет личной жизни, скажи?

— Ничего не…

— Рот закрой! Все ты понимаешь, Игорь Вовк! Едем к Ларисе, на очную ставку, или уже харэ ваньку валять, а, Вовк?

Тот мог не отвечать. Лицо выдало и глаза. Стоило Левченко упомянуть Ларису впервые, Игорь не смог до конца сдержать эмоции. Непосвященному человеку вряд ли выдал бы себя. Однако Андрей таким не был. Дальше заговорил уже спокойнее:

— Интересно, как я на тебя вышел, как догадался? Очень коротко объясню, потому что рассусоливать с тобой, грызться или даже допрашивать без протокола некогда. Я квартирую у местной библиотекарши, Полины Стефановны. К ней частенько захаживает Лариса Сомова, учительница, супруга теперь уже покойного главного местного чекиста. Нашла родную душу, делится со старушкой сокровенным. Так уж сложилось, что Стефановна доверяет мне. Обмолвилась — был у Ларисы другой муж. Только в лагере сидит, враг народа. Подробностей мне не надо, про врагов народа лучшее ее знаю. Ну, есть у меня свои обстоятельства…

Сейчас Левченко шел ва-банк, раскрывался так, как не позволял себе до сих пор ни с кем, но другого способа быстро склонить Вовка на свою сторону не видел.

— Сегодня рано утром видел Ларису. Разговаривал с ней. На скорбящую вдову не похожа. Облегчение, вот что на лице написано. Другой бы не заметил, но я же ее несколько месяцев, если не ежедневно, то через день, наблюдаю. Нет растерянности. Хочет уезжать отсюда и знает, что делать. Когда женщина с ребенком во время войны спокойна, потеряв мужа с возможностями, — это говорит о многом. Особенно когда начальник отдела НКВД начинает интересоваться мужчинами, которые недавно устроились на подконтрольной ему территории. И дважды подчеркивает для себя фамилию некоего Волкова Игоря, сторожа из Дома культуры, демобилизованного из армии.

— И что?

— А вот.

Расстегнув левой рукой верхние пуговицы шинели, Левченко засунул ее за выкат, пошелестел, вытащил вместе со сложенной вчетверо бумажкой.

— Ответ на мой запрос. Когда услышал от Стефановны про «осужденного» бывшего мужа Ларисы Сомовой, решил поинтересоваться для себя, за что сидит. Начальник милиции имеет право такие запросы делать. А подобных запросов десятки, если не сотни. Никакая канцелярия на такое специального внимания не обратит. Игорь Вовк сбежал из лагеря номер такой-то такого-то числа августа месяца текущего года. Нынешний супруг Ларисы наверняка знает это. И изрядно интересуется гражданином по фамилии Волков. Дальше объяснять?

Почувствовав, какой сейчас будет реакция, произнес поспешно, опережая бессмысленные попытки выкрутиться:

— Кроме меня и Сомова никто ничего не подозревает. А Сомова вовремя загрызли. Супруга тебя не выдаст. На мое слово тоже можешь положиться.

Сперва хотел давить: мол, сохранит тайну, если Волков-Вовк согласится помочь. Однако попрощался с этим планом, уже когда начал разговор и увидел реакцию Игоря. Им придется вместе идти в лес, ловить того, кого считают оборотнем. Если поставить беглеца в такие условия, Андрей не сможет спокойно становиться к нему спиной. Ведь тот рассудит: как только потребность в помощи отпадет, его сдадут.

Значит, Левченко опасен.

Потому что на самом деле Вовку нет дела до лесного хищника. Но если дать гарантии безопасности, ничего не требуя взамен, можно получить союзника. И не бояться удара в спину.

— Почему я должен тебе верить? — наконец выдавил из себя Игорь.

— Значит, ты этим подтверждаешь, что ты — Игорь Вовк, сбежавший из лагеря. Заметано?

— Будем знакомы.

— Молодца. В таком случае докладываю: есть причины, почему мне не станет легче от твоего разоблачения и повторного ареста. Объяснять ничего не собираюсь. У меня с этой властью свои счеты. Неоплаченные. Прикрывая тебя, Вовк, я их частично начинаю взыскивать. Лет шесть ждал случая, если не больше.

— Почему же — поверю. Не вижу другого смысла в таком твоем появлении. Ты просто так пришел, похвастаться, какой умный и как меня вычислил?

— Правильные вопросы, Игорь. Если бы ничего не хотел от тебя, держал бы твою тайну при себе. Живи.

— Спасибо, добрый человек. Что хочешь?

Левченко машинально скользнул глазами по часам. Пятнадцать тридцать. Еще не вечер, но уже и не совсем день — с учетом конца сентября.

— Чувствуешь себя как? Точно больной? Потому что не похоже. Доктор Нещерет говорил, там у тебя целый букет болячек, лагерных…

— Ты меня лечить пришел? Странная забота о здоровье.

— Зубы не скаль. Готов прогуляться со мной в лес? Километров двадцать. Марш-бросок не такой уж большой. Спокойной прогулки не обещаю, там могут быть препятствия. Но если идти, то прямо сейчас.

— Подумать надо, старлей. Цель прогулки?

— Проверим одну информацию. Она касается того, кто так своевременно для тебя порвал глотку капитану Сомову. Есть у меня подозрение, где найти его логово.

Игорь зачем-то оглянулся, тогда вспомнил:

— Логово, говоришь. Давно у тебя такие подозрения?

— Да вот уже скоро два часа как.

— Ты смотри. Слышал я про местного оборотня. Его год найти не могли. А старший лейтенант Левченко, вишь, за два часа справился. Хотя его не очень-то и искали.

Андреева правая рука крепче сжала рукоять пистолета — сказалось напряжение.

— Год? Говоришь — год? Он же тут с мая будто бы орудует.

— Неправильная информация, старлей. Просто говорить о нем не принято было. Народ что тогда боялся, что теперь.

— Кого боялся народ?

Левченко вмиг почувствовал — перед ним открываются двери, в которые до сих пор по неизвестным причинам хода не было. Что-то подсказывало: ноги принесли к Вовку недаром, не случайно он пересекся с беглецом только сейчас. Еще немного — и откроется очевидная истина.

— Оборотня, — спокойно произнес Игорь. — Он в округе еще при немцах начал жировать.

— Откуда сведения?

— А мне странно, что ты ничего не слышал. Твоя квартирная хозяйка, Полина Стефановна, поведала Ларисе. А Лариса рассказала мне.

Идиот.

Не сдержавшись, Левченко несильно стукнул себя по лбу рукоятью пистолета: как все просто!

Как только он получил от беглеца, которого знал меньше тридцати минут, вторую половинку головоломки.

Объект в лесу.

Опыты, для которых отобрали здоровых сильных мужчин из числа пленных.

Ночные нечеловеческие крики.

Гот, он же Бог.

Лютый зверь, который появился в окрестностях Сатанова, не очень далеко от какого-то секретного немецкого объекта. Страх, посеянный еще немцами, который остался с возвращением Красной Армии и советской власти.

Между всем этим прямая и явная связь. Иначе быть не может.

Хищник, который родился в лесу.

Оборотень.

Созданный тем, кто не только называется Богом, но и считает себя таким.

— Ты зачем? — спросил Игорь. — Лоб же расквасишь.

— Переживу, — Левченко отмахнулся рукой с пистолетом. — Будто бы срастается все.

— Что именно?

И Андрей, не имея сомнений, что поступает правильно, рассказал Вовку про объект в лесу. Пленных в блоке. Штрауса, сейф в его кабинете. Никем ни разу не виденного Гота. Ночную бомбардировку. В последний момент решил не говорить, когда и от кого это услышал. Впрочем, Игорь не спрашивал. Слушал внимательно, когда Левченко закончил — кивнул:

— Знаешь, ты прав, наверное. Все следы ведут туда. Думаешь, удастся кого-то или что-то найти?

— Или того, для кого объект в лесу — родной дом. Или бумаги в сейфе. Если расклад выйдет подходящим — и то и другое.

— Вдруг все это разбомбили до кирпича?

— Может, и так. Проверить надо. Айда, Вовк, собирайся. Нет времени. Оружие дам, есть у меня с собой запасной пистолет. Сам же понимаешь: один я там ничего не сделаю.

Вовк вздохнул, снова оглянулся. Нервы, решил Левченко. — Без меня.

Услышав такое, Андрей не поверил:

— Что-что?

— Хочешь — стреляй. Но без меня. Не выйдет ничего у нас.

Левченко вдруг не нашел слов. Его не интересовали аргументы. Он не понимал, что человек в таком состоянии отказывается, прекрасно представляя возможные последствия. Убеждать, уговаривать его Андрей не собирался. На это не оставалось времени.

Медленно поднял руку с пистолетом.

Сейчас Вовк или пойдет с ним, или…

— Опусти, — послышалось внезапно.

Приказали неожиданно, и Левченко в первый миг подумал: это говорит сам Вовк. Но из соседней комнаты, из-за спины Игоря, выступил человек, целясь из пистолета в голову Андрею.

— Не промахнусь, начальник! Опускай ствол!

На Левченко второй раз за день наставляли оружие.

Другой бы посмеялся.

Ясно, почему Вовк нервно озирался.

Сюрприз.

— Так-так. Гражданин Теплов. Жора Теплый. Ну-ну.

— Встречались мы недавно, а, начальник? Повоевали немного, возле магазина, не?

— Где бы еще снова.

Андрей не собирался требовать объяснений от Вовка. Но и оружие опускать намерения не имел. Поняв это, Теплый переместил руку, теперь целясь уже в голову Игоря.

— Раньше шмальну, начальник.

2

— Поговорим?

Ответил Андрей не сразу. Встретился взглядом с Вовком. Ничего там, несмотря на ожидания, не прочитал. Не спеша опустил пистолет, спросил:

— О чем?

— О! — возглас Жоры Теплого прозвучал радостно. — Уважаю, начальник. Я уже подумал — встанешь в позу. Заведешь шарманку: не буду говорить с тобой, морда бандитская. Сдавайся, сучий сын. Весь такой с понтом, с гонором. А тут ни понта, ни гонора. Значит, выйдет разговор. Или не выйдет?

— Не знаю. Валяй, чего хочешь.

Теплый скривил уголок рта в усмешке.

— Я тут послушал вас обоих. Интересные сказки, очень интересные. Услышал и главное: времени, начальник, ни у кого из нас нет. До вечера, до темноты тебе нужно справиться. Иначе хана всем. Мне в том числе. Тебе, мусор, оно-то выгодно, если Жору Теплого накроют. Всех собак и оборотней можно повесить на меня, живого или мертвого. Меня, понимаешь, такие расклады не греют.

— И что? Хочешь, чтобы я дал тебе сбежать? Беги, мешать не буду. Слово офицера даю.

— Ага, верю. — Теплый стер с лица кривую усмешку. — Сам себе удивляюсь, потому что легавым веры нет. Тебе же поверить готов. Но, — он щелкнул языком, — расклады не годятся.

— Не хочешь смыться?

— Хочу. Так ты же читал мое личное дело, начальник. Я под вышаком. Все равно собирался сделать ноги отсюда. Еще сегодня, до ночи. Баба вот его, — кивок на Игоря, — спозаранку тут прибегала. Знаю уже все, чекистов ждете. Когда от них кругом станет черно, мне лучше нырнуть. Только я передумал.

— Не хочешь убегать?

— Хочу и буду. Тебя послушал, начальник, и планы немного поменял. Офицер, ты б меня вломил легавому при первом же случае? Даже если бы я сейчас не проявился — сдал бы?

— Можешь не сомневаться, — выдавил из себя Вовк.

— Вишь, мне прятаться уже нет смысла. Потому, бродяги, мы пойдем вместе. Не ломайся, как целка, Офицер. Решение принято. Втроем веселее.

От бандита Левченко такого предложения не ждал.

— Куда… куда пойдем?

— О, здрасьте! Еще одна невинная барышня! Туда, — Теплый кивнул в сторону окна, откуда виднелся лес. — Мы все трое в одной лодочке. Офицера ищут за побег. Меня приказано по возможности убить на месте. Ты, начальник, сдается мне, тоже пассажир непростой. Потому что послушал, что говорил, как излагал. Окрас у тебя не красный, так себе мыслю.

В ушах Андрея все громче щелкала стрелка невидимых часов. Время, время, все это время.

— Тебя отпускают, — произнес он. — Никто не остановит. Я даю тебе фору. Никому не скажу, что видел тебя и говорил с тобой. Много объяснять, мне же хуже. Да и Вовка подставлю. Слово.

— Верю.

— И не идешь?

— Иду. Сперва — с вами. Потом — своей дорогой.

— В чем твой интерес?

— Есть один. — Теплый снова цокнул языком. — Слушай, начальник, я же по первой воровской профессии медвежатник. Ломать сейфы для меня — любимая работа. Там, куда вы с моим корешем Вовком намылились, есть сейф. Ну, может быть, я так услышал. И то, что внутри, тебя интересует. Сам откроешь? Или вы его с Офицером на пару потащите? Куда? Гранатой рванешь замок? А вдруг там все повредится? Много есть опасностей для тебя, начальник, очень много. Жора ж Теплый замок приласкает, как гладенькую пухленькую бабенку. Ничего плохого не сделает, аккуратно лишит девственности. Дальше видно будет. Годится?

Решать нужно было немедленно.

Левченко уже почти физически чувствовал, что каждая следующая потерянная минута играет против него. Взглянул на Игоря. В этот раз взгляды встретились. Теперь читалось что-то осмысленное. Дальше молчал, видно, ожидая, о чем договорятся сильнейшие стороны.

— До меня так и не дошло, за каким чертом тебе все это нужно, Теплов. Прогулка, я имею в виду.

— Сейф, — повторил Теплый. — Предупреждаю, начальник: начнешь торговаться — влеплю пулю в башку Вовку. Потом мы с тобой, кто первый, кто кого. Ты меня — банкуй. Но черт знает, сможешь ли сам пойти в лес. Я тебя — такая же история. Только повторю, если забыл, — мне терять нечего. Вам обоим — есть, мужики. Лучше не доводи, начальник.

Он прав. Решение принято.

— Пусть, — осторожно проговорил Андрей. — Пойдем. Справишься ты с сейфом. Ну и?

— Разойдемся, как в море корабли. Ты же отпустить хотел на четыре стороны. Есть разница когда — прямо сейчас или через какие-то три-четыре часа?

Левченко за этот день успел зайти слишком далеко. Еще один рискованный со всех точек зрения шаг не сделает хуже.

— Нет разницы, ты прав, — согласился он, взвешивая каждое свое слово. — Нутро сейфа меня тоже может заинтересовать, верно прикинул. И мое слово крепкое — я готов тебя отпустить. Не буду сдавать хотя бы из-за того, что придется подставлять не только Вовка. У него жена с ребенком, ими рисковать не имею права. Но есть одна вещь, Теплый, на которую я пойти не могу и не пойду. Не устроит условие — давай попробуем пострелять. В конце концов, не только тебе нечего терять.

— Ага. Условие, значит. То есть договариваться ты хочешь.

— Хочу.

— Говори.

— Сдашь ствол.

Такого Теплый явно не ожидал — это отразилось у него на морде.

— Сдать что?

— Оружие, — твердо повторил Левченко. — Пистолет. Не собираюсь я поворачиваться к тебе спиной. Волков, как мне кажется, тоже. Нам с тобой не по пути. Ты прав, Жора. Мы случайно сели в одну лодочку. Но это совсем не означает, что мы сообщники. И будем прикрывать друг друга дальше. Ты это понимаешь. Подставлять спину такому вооруженному упырю, как ты, не будем ни я, ни Игорь. Правильно, Вовк?

— Так точно, — послышалось в ответ.

— Моему слову верить можно. Твоему нет. Хоть клянись тут на крови. Сдавай оружие, Теплов. И, считай, договорились.

— Я не буду в тебя шмалять.

— Не верю. Ствол.

Левченко еще держал бумажку. Спокойно сунул ее в карман шинели. Переложил свой пистолет в левую руку. Правую протянул, сделал шаг к Жоре, даже не пытаясь поднять оружие. Рука свободно висела вдоль туловища. Будто получив от Андрея импульс, Игорь, точно так же сохраняя видимое спокойствие, развернулся к Теплому лицом. Стараясь не обращать внимания при этом, что он, а не Левченко, стоит под дулом.

— Ствол, — повторил Андрей. — Времени уже нет совсем.

Жора хмыкнул.

На лице отразились все этапы колебаний.

— Хер с тобой. Поверю.

Ловко перехватил пистолет за дуло, шагнул навстречу Левченко.

Андрей вовремя поймал взгляд Вовка. Прочитал в нем острое желание навалиться на Теплого, вдвоем скрутить его — а то и просто застрелить с чистой совестью. Но сдержался. Едва заметно качнул головой, хотя соблазн нарушить договоренность с бандитом оставался огромным. Спрятал конфискованный пистолет в карман галифе, свой демонстративно вернул в кобуру. Застегнул пуговицу, спросил:

— Еще что-то есть, а, Теплый?

— Инструмент. Привычка, ношу с собой несколько волшебных палочек.

— Тоже сдавай.

— Отсосешь, — в тон ответил Жора. — Отмычки не стреляют. Не заряжены. И не острые, не заколю. Мандраж тебя, вижу, колотит. А на войне же было иначе, начальник…

— Хлебало завали! — гаркнул Левченко, которому Теплый уже начал надоедать. — Хоть ты мне сдал дуло, я тебе все равно не верю.

— Переживу.

— Молодца. — Андрей легонько шлепнул себя ладонью по бедру. — Бери свои причиндалы, собираемся, раз договорились. И правда, трое в этой ситуации даже лучше. И не дай боже тебе, Теплый.

— Харэ пугать, начальник! — огрызнулся Жора. — Я за свои базары тоже научился отвечать. Думаешь, не вижу, как глазки блестят? Расписал бы меня сейчас на месте. Хорошо, слова сказаны. Я готов, погнали.

— Ты? — Левченко взглянул на Игоря.

— Пойдем. Только, товарищ старший лейтенант.

— Ну?

— Просьба к тебе, Левченко.

— Говори.

— Лариса, Юра.

— Что Лариса и Юра?

— Нужно предупредить ее… жену… Успокоить, потому что наделает глупостей. Она должна поверить тебе до конца, полностью. Точно так же, как я поверил. И вообще… кто знает, что там, в лесу, как там… Мне же ты оружие тоже не дашь.

— Посмотрим. Так чего ты от меня хочешь?

— Просто предупреди Ларису. В случае чего не бросишь ее, прикроешь.

— Без тебя имел такие планы. Ты что, уже похоронил себя?

— Это моя просьба, старлей. — Игорь говорил твердо. — Пока не услышу от тебя, что мои предупреждены, не будут волноваться, не наделают глупостей, — с места не сойду.

Не сдержавшись, Андрей слегка топнул ногой.

— Еще один! Здрасьте вам! Вы сговорились, я вижу? У каждого условия, у всякого требования…

— Просьбы, — упрямо повторил Вовк. — На мотоцикле туда-сюда. Мы дольше спорим. Никуда не сбежит никто. Теплый верно говорит, хоть сука редкая…

— Э-э, я тут стою! — напомнил о себе Жора.

— Так стой! — огрызнулся на него Игорь. — Нового о себе ничего не услышал. Сука. Но прав. Никуда нам друг от друга не деться. В ближайшее время — точно.

Левченко взглянул на циферблат.

Четыре часа, через пять минут. Спорят они дольше, чем требует ситуация.

— Ладно, — вздохнул обреченно Андрей. — Слушай мою команду, Вовк, ты лучше знаешь тут все. Собирайтесь махом, выдвигайтесь осторожно к той окраине, где старые ворота. Найдешь?

— Так точно.

— Сборный пункт там. Никому на глаза старайтесь не попадаться. Обходите кругом, опушкой, — для наглядности показал рукой в воздухе, как лучше двигаться. — Ждете меня там через тридцать-сорок минут. Все ясно?

Жора с Игорем слаженно кивнули.

— Тогда вперед.

Выходя, Левченко почему-то не сомневался: ни один не нарушит планов, оба будут ждать, где сказано.

А на месте Вовка, кстати, сам бы попросил предупредить жену…

3

До дома Катерины Липской домчался быстро. По дороге фиксируя: людей на улицах поселка в эту не позднюю еще пору не было.

О причине не задумался, имел других хлопот по горло. Затормозил возле калитки, соскочил с седла, пересек двор, вскочил на крыльцо, толкнул двери.

Не очень удивился, увидев Катерину дома. Не удивили и смешанные тревога и испуг, написанные на лицах обеих женщин.

— На минутку, — сказал Андрей, опережая вопрос.

Из соседней комнаты вырвался звонкий хор мальчишечьих голосов, смешанный с радостным тявканьем:

— Лови его!

— Стой! Серко, к ноге!

Из проема, завешенного пестрой ситцевой занавеской, стремглав вылетел щенок.

— Боря! Юра! ЗАБЕРИТЕ! — крикнула Липская, и что-то в ее голосе Левченко не понравилось. — Заберите, кому сказала! Я его утоплю когда-нибудь!

— Катя! — с упреком вмешалась Лариса.

Серое существо мчалось просто на Андрея.

Он наклонился.

Расставил руки.

Подхватил.

Оп-ля!

Мальчики выбежали вдогонку за своим Серко.

— Да, — произнес растерянно Левченко, глядя на зверушку, которую держал перед глазами.

Волчонок.

Совсем не песик. Этого не могла понять Лариса, городская жительница. На это могли не обращать внимания дети. Но Катерина Липская вряд ли бы спутала маленького песика с маленьким волком.

От него не укрылось — женщина заметила, что незваный гость все понял.

— Серко, значит.

Андрей легонько сжал волчонка. Когда тот тявкнул — снова наклонился, выпустил на пол.

Он сразу потрусил к двери. Катерина, уже без крика, но голосом, который не допускает возражений, велела:

— Боря, Юра, ну-ка забирайте его к себе. Сколько раз было сказано?

Мальчики, почувствовав — что-то не так, быстренько поймали Серко, исчезли за занавеской. Андрей вопросительно взглянул на Катерину, она выдержала взгляд.

— Я нашла его в лесу. Возле волчицы, мертвой. Где-то конец лета был. Волчице кто-то скрутил шею, разорвал глотку снизу вверх. Там же было еще двое деток, задушенных. Вот этот рядом пищал, в овраге. Как уцелел, как выжил — один бог знает. Забрала к себе, не могла оставить.

— Оно-то ясно, — кивнул Левченко. — Для чего прятаться? Маскировать волчонка под собаку?

— Он бы перезимовал, а потом сама бы выпустила зверя в лес. Не выживет, пока мал. Однако у людей коровы. Как оно, если волк рядом? Бабы у нас такие, на вила наколют — не подумают. И потом, еще этот оборотень… Дополнительные страхи, лишние.

— Катя права, — вмешалась Лариса. — В свете последних событий, Андрей, народ лучше не дразнить и не злить. Не провоцировать волчьим детенышем.

— Понятно. Волчицу, говоришь, кто-то убил?

— Думаю, тот же, кто пугает людей. В одном лесу встретились.

— Может быть. — Левченко уже не знал, что даст ему разгадка еще одной маленькой тайны Катерины. — Все равно бы узнали.

— Говорю же — я собиралась его выпустить. Даже не очень-то и хотела скрывать поначалу. Подумаешь, маленький волчонок. Это же мне посоветовали молчать от греха подальше.

Левченко встрепенулся, в который раз за день напрягся.

— Посоветовали? Кто посоветовал? Кто-то еще знал, что у тебя волчонок?

— Так уж получилось, — развела руками Липская.

И рассказала, как это случилось.

— Этот человек приходил к вам потом?

Катерина кивнула, переспросила без тени тревоги:

— А что такое?

— Ничего. Когда? В последний раз — когда?

Андрей припомнил, когда нашел в лесу на кусте волчью шерсть.

Именно тот день назвала Катерина.

Сначала гость играл с волчонком.

После появилась волчья шерсть, свежий клок.

Левченко не мог в это поверить.

Совпадений не бывает.

Или, наоборот, случаются именно такие совпадения.

Обычный маленький волчонок — вот кого ему не хватало найти, чтобы все фрагменты окончательно и очень просто сложились в голове. Подсказки же были вокруг. Всегда. Не только теперь — раньше. Стоило увидеть сироту волчицы, чтобы получить последний — и главный — ответ.

Нет.

Есть еще один.

Левченко догадался кто.

Осталось понять почему.

— Будьте тут. Никуда не выходите, — произнес он, поправляя фуражку. — Катерина, оставляю тебя за старшую. Отвечаешь за своих гостей. Если что, когда кто-то придет, — ссылайся на меня. Во всем, даже если такой надобности не будет.

Больше ничего не объясняя, резко развернулся, вышел из дома.

Его уже наверняка ждут на месте Вовк с Теплым.

Но еще нужно успеть наведаться к Нещерету. Потому что с новым открытием планы немного поменялись. Без доктора — никак.

Уже оседлав мотоцикл, Левченко вспомнил: за всеми этими открытиями не выполнил просьбу Игоря.

Не возвращаться же.

Да и не до того.

Глава одиннадцатая

Холодный пот

1

— Не перегрызлись тут?

Вопрос был шуточный, Андрей был серьезен как никогда. Оружие своим неожиданным товарищам не оставил. Но все это время тревожился. Один на один эти двое вполне могли сцепиться. Ведь Теплый держал Вовка в плену без малого сутки. А Игорю не нужны были намеки, чтобы понять: Левченко не в восторге от заключенного мира с дезертиром, бандитом и убийцей. Стоит напряжению вспыхнуть, и из двоих живым остался бы только один. Не обязательно пересилит Игорь. Наоборот — Андрей небезосновательно побаивался, что в прямом столкновении заключенный-беглец, который еще не до конца окреп, проиграет сильному здоровому бандиту.

Да пусть бы случилось чудо, Вовк справился бы с Теплым — все равно Левченко не грел никакой из вариантов. Чуйка подсказывала: Жора принял для себя очень важное решение, сути которого пока что невозможно разгадать. Так что, если бы ситуация обострилась, дошло до драки и он убил бы Игоря, однозначно появился бы на условленном месте встречи. Чтобы идти с Андреем в лес.

Допустив такой вариант развития событий, Левченко признался себе: терпеть не стал бы. Нарушил бы все договоренности. Без мук совести застрелил бы Теплого да еще и придумал бы, как лучше использовать его труп в своей личной игре. Минус подобного поворота: он снова остается один на один с тем — или теми, — с кем непременно придется пересечься в лесу, на подступах к бывшему немецкому секретному объекту.

С другой стороны, если бы Вовку удалось ликвидировать Жору, ничего не упростилось бы. Мерзавец Теплый прав на сто процентов: его опыт понадобится, чтобы вскрыть сейф.

Сперва, когда Гром вспомнил о нем, не придавая особого значения, Левченко пропустил мимо ушей. Однако чем больше фрагментов складывалось, тем яснее понимал: получить на руки содержимое сейфа следует несмотря ни на что. Без этого задуманная им операция не будет иметь того результата, к которому нужно стремиться, защищая Сатанов от тотальной зачистки силами НКВД. А также — спасая повстанца и преданную ему Катерину, прикрывая Ларису и Вовка. И, конечно же, обезопасив себя от вполне логичных в созданной ситуации репрессий. В мирное время как-то бы выкрутились. Однако идет война, так что требования суровее.

В сухом остатке вывод Левченко сделал один. Как бы это ни прозвучало, но, видимо, ему для успешной реализации задуманного нужны в одинаковой мере Игорь Вовк и Жора Теплый. Из-за этого обрадовался, увидев обоих возле ворот. Сидели молча, друг напротив друга, смотрели в разные стороны. Но пока что держали себя в руках. И Андрей, приложив усилия, чтобы скрыть удовольствие, произнес деловито:

— Ну, раз так, тогда вперед.

— За орденами? — оскалился Теплый.

— На мины, — буркнул Вовк.

— У кого какой фарт, — отрезал Жора, поднялся, отряхнул штаны. — Командуй, начальник.

— Пистолет дашь? — спросил Игорь.

— Почему бы и нет.

Рука Андрея скользнула в карман галифе, но Теплый тут же воскликнул:

— Э-э! Куда? Ему ствол? Давай тогда и мне, начальник! На равных пойдем.

— Мы уже это обсудили, — произнес Андрей сухо. — Забыл — еще раз скажу: обойдешься.

— А он, значит, пусть? Для чего этому чушке ствол?

— А тебе для чего?

— Всех вооружаешь — так всех. — Говоря так, Теплый сжал и разжал несколько раз кулаки. — Тебе, например, я верю. Ему — нет. Нам вместе на дело идти, а он мне в спину шмальнет.

— Не шмальнет.

— Горбатого лепишь, начальник. Или мне тоже ствол давай, или мы не договоримся.

— Мы с тобой ни о чем не договоримся, Жора, — парировал Левченко, вытащил из кармана руку. — Но ты прав. Он прав, Вовк. Так спокойнее. Пусть оружие будет только у меня.

Игорь повел плечами.

— Как скажешь.

— Тогда с этим все, — кивнул Андрей, глянул на солнце, потом — на часы. — Черт, ничего не делали, а уже семнадцать пятнадцать. В лесу темнее будет, деревья кругом, тень. Придется делать марш-бросок. Если это, конечно, будет возможно. И там, по дороге, не будет больше мин и капканов. Значит, слушай приказ, — обвел взглядом свою небольшую команду. — Первым иду я. Теплый — за мной. Вовк — замыкающий. Твоя задача, кроме всего прочего, следить, чтобы Жора ничего не отколол.

— Обижаешь, начальник!

— Тебя обидишь… Не доверяю и никогда не стану доверять. Живи с этим. Знай и молчи. Когда все сделаем, как задумали, и ты пойдешь прочь, предупреждаю: буду ловить дальше.

— Ага. Не боишься, что, когда поймают, я много интересного о тебе расскажу?

— Нет, не боюсь. Есть особое указание касательно тебя, Теплов. Живым не брать. Застрелят — не страшно. Никто за это наказан не будет. На практике это означает, Жора, что кокнуть тебя во время задержания может кто угодно. Даже если сдаваться сам пойдешь. Только ж ты не пойдешь, а, Теплый? Не в твоих правилах, скажи?

Жора скрипнул зубами.

— Поговорили, начальник. Все мне с тобой ясно. Рванем, потому что котлы твои же цокают, — он кивнул на часы Андрея. — Или не все еще сказал?

— Не все. Ворон не ловить. Какое-либо подозрительное движение — пусть даже птица перелетела с ветки на ветку — фиксировать. Впереди, по сторонам, и главное — сзади. Во время движения старайтесь не растягиваться. Если же придется, если того будет требовать ситуация, желательно держаться так, чтобы видеть друг друга. От этого зависит жизнь каждого из нас.

— Прямо-таки жизнь?

— Я не преувеличиваю, Теплый. Мне на твою жизнь, допустим, глубоко наплевать. Но самому на себя не наплевать. Имеем дело с чем-то очень серьезным и опасным. — Короткая пауза, потом добавил: — Честно, я и сам никогда раньше с таким не сталкивался.

— С чем таким? — вырвалось у Игоря.

— Вот и идем разбираться. У меня разве что предположение, четкого ответа нет.

— Не тяни резину, начальник. — Жора легонько шлепнул себя ладонью по ляжке. — Меня уже, сука, распирает. Погнали, харэ стоять.

— Пойдем, — кивнул Левченко.

Хотелось добавить — с Богом. Но решил: лишнее.

2

Первый, уже изученный Левченко отрезок пути, одолели быстро и слаженно.

По мере углубления в лес Андрей отметил — солнечный свет исчезает тем увереннее, чем дальше они заходят. Сумерки в лесу всегда настают раньше, чем на открытой местности, и очень скоро догонят их. Потом опередят. И сделают передвижение сложнее. А с учетом уже известных обстоятельств, связанных с этой частью зарослей, опаснее. Хотя пока ничто не мешало и не останавливало. Подозрительных звуков не слышалось. Даже не возникало предательского чувства, что где-то рядом есть кто-то невидимый и ужасный.

Добравшись до знакомой уже поляны, где днем — только четыре часа назад, а будто несколько суток пролетело! — Левченко столкнулся с Громом, он сделал знак остановиться. Перевел дух, вытащил из кармана шинели сложенную вчетверо карту. Вовк стал рядом, заглядывая через плечо. Теплый бухнулся на траву, под дерево, туда, где, по стечению обстоятельств, сидел не так давно повстанец, крякнул:

— Ну ты и гонишь, начальник! Разогнался! Будто нормы ГТО[13] сдаем!

— А ты их когда-нибудь сдавал? — бросил Левченко, не оглядываясь. — Скажи еще, ворошиловский стрелок[14] и с парашютом прыгал.

— Мы еще можем как-то замазать, кто лучше стреляет.

Решив не реагировать на его реплики, Андрей переключился на изучение карты. Хотя и без того уже приблизительно вычислил дальнейший маршрут, сверить не помешает. Пока что Левченко волновало не само направление движения, с ним будто бы все понятно. Больше интересовало, насколько верными могут оказаться предположения Грома про расставленные на пути ловушки.

И главное: кому и для чего нужно было ставить капканы и мины, если визит непрошеных гостей вряд ли предвиделся.

Ведь база секретная. И перед тем, как оставлять ее, всех, кто имел к ней доступ или просто знал о существовании, должны были ликвидировать. Раз так, нет потребности заботиться о дополнительном уровне безопасности.

Левченко хмыкнул, задумчиво сложил карту.

— Что? — поинтересовался Вовк.

Андрей зыркнул на Теплого, мотнул головой:

— Ничего.

Делиться вслух мыслью, которая пришла внезапно и на самом деле могла постучаться в голову раньше, в присутствии Жоры не хотелось. Левченко только сейчас всерьез засомневался в самой целесообразности их пока еще согласованных действий.

Вот только сейчас подумал — а кто сказал, что секретный немецкий лагерь в лесу, который они хотят найти, вообще существует?

В словах повстанца Андрей не сомневался. Однако Гром сам не мог знать многих фактов. Хотя бы того, что во время отступления хозяева могли уничтожить лесной объект. Взорвать, например. А сейф, на который они нацелились, забрать с собой. Или оставить там, на месте, опустошив и прихватив содержимое. Или сжечь, тоже вариант.

Он снова хмыкнул. Нет, если бы были верными такие предположения, ловушек в лесу на дальних подступах к объекту никто бы не ставил. Капкан и мина тут не случайно, все связано. Это означает — там, куда они нацелились, таки что-то осталось.

Ответ на все вопросы получит, как только они достигнут конечной цели.

Андрей ломал голову и искал более правильного ответа. Потому что хотел с большей вероятностью понять, что ждет их впереди, что нужно учитывать, чего остерегаться.

Ясно, капканов повсюду между деревьями никто не наставит. Но минное поле — вполне реально.

— Айда дальше, — призывал, глубже засовывая карту в карман. — Осторожнее.

Могут быть разные фокусы…

Предчувствия не обманули — на первый сюрприз наткнулись уже через полчаса.

Сперва двигались как раньше, широко не растягиваясь и оглядываясь по сторонам. За это время солнце окончательно спрятало лучи за верхушки деревьев, увереннее склоняясь на запад. Вокруг стало совсем мрачно, осенние сумерки постепенно поглощали лес. Лишь то там, то сям лучи из последних сил пробивались наружу. Один из таких и помог, сперва выведя из чащи на небольшую просеку и сразу осветив старательно вкопанный посреди давно не езженной узкой колеи деревянный столбик. Прибитая поперек доска сурово предупреждала:

Achtung! Minen![15]

— О, приехали! — воскликнул Теплый. — Это даже я понимаю. Только знаешь, начальник, что я тебе сейчас скажу?

Левченко промолчал, не имея ни малейшего намерения обращать внимание на пустую болтовню бандита. Тот понял это по-своему, так что продолжил:

— Там не обязательно есть «минен». Фрицы могли просто так написать, чтобы другим страшно было. И никто туда дальше не ходил.

Теперь Андрей вынужден был признать — в Жориных словах что-то есть.

— Может, и так, — неуверенно повел плечами. — Но разве минное поле засеяли по периметру? Или на несколько километров в обе стороны? Лес кругом. Обойти можно, путь же не перекрыт.

— Ты пошурупай, пошурупай сам, — Теплый легонько постучал себя по виску согнутым пальцем. — Эта табличка стоит как чучело на огороде. Не пойдешь ты вперед, начнешь обходить. А мины закопаны именно там, куда ты поперся. Дурят.

— Вариант, — согласился Левченко, ловя себя на том, что пусть неохотно, но где-то начинает немножко уважать если не самого Теплого, то его логику и способ мышления. — По-твоему выходит, вперед нельзя, вправо — смерть, влево — погибель. Прямо сказка какая-то.

— Почему сказка? — удивился Жора.

— Тебе, вижу, бабушка в детстве не читала, — вмешался Вовк. — Есть в народных сказках такие случаи, когда герой — рыцарь, богатырь или другой воин — оказывается между трех дорог. Видит камень. А на камне пишут: налево пойдешь — сам погибнешь, направо — коня потеряешь, а прямо — кто знает, может, и выкрутишься. Если умным будешь.

— Ага, Офицер, это ты у нас такой умный, — процедил Теплый из уже совсем сгустившихся сумерек. — У тебя, значит, бабушка была. Мамка тоже, наверное. Кашкой кормила, с ложки… сучара ты бацильная…

— Э! — встрепенулся Левченко. — Здрасьте! Чего завелись на ровном месте?

— Не на ровном, начальник, не на ровном. Некому было мне сказочки рассказывать. Не было у меня бабушки. Мамки тоже не было. Отца не помню. Убили их всех на улицах в Киеве твоем, зимой восемнадцатого года. Вру, какой мамка была — еще вспомню. Красивая. Батя ей меня заделал — и в тюрьму, еще при царе. Исчез куда-то. Или сам не вернулся, или зарезали где — не знаю. — Теплый понемногу накручивал себя. — Жили мы с мамкой на Подоле. Оставила меня на добрых людей, тогда зима была. Сказала, пойдет свой перстенек, единственное, что от папки осталось на память, поменяет на какую-то жратву. Не вернулась. Потом уже узнал. Хоть и мал был — все понимал: в Киеве пьяные матросы просто так народ стреляли, от злости и для забавы. Женщин, которые красивые. Знаешь, Офицер, что они делали с красивыми женщинами перед тем, как распороть им брюхо?

Жора медленно надвигался на Вовка.

Андрей решительно встал между ними:

— Стоп! Ша! Разошлись! Ты нашел, когда детство вспоминать. — Левченко еще не понимал, готов ли сочувствовать бандиту и предателю, так что развернулся к Игорю: — А ты тоже хорош. Сказки рассказываешь. А нам — слушать. Закрой рот. Ты, Жора, тоже. Дальше говорим только по делу. Тем более, Вовк, он дело говорит.

— Кто? — Вопрос прозвучал наигранно, ведь Игорь прекрасно понимал, о ком говорит Левченко.

— Наш товарищ. — Андрей нарочно подчеркнул последнее слово. — Мы враги. Гражданин Теплов прекрасно это знает. Нет смысла это от него скрывать, так честнее. Но пока мы тут, в лесу, он наш товарищ. Все в одной лодке, сказано же. Надо иногда признавать, что враги тоже говорят правильные вещи.

— Признаю, — смирился Вовк. — В чем он прав?

— Там, дальше, по колее за столбом, мин может и не быть. Зато вполне может быть, что их натыкали вокруг.

— Варианты?

— Мало, — признал Андрей. — При других обстоятельствах еще можно осторожно обследовать все вокруг. Даже вызвать саперов. Сейчас… даже не знаю. Не пойдем же мы трое наобум в разные стороны.

— Не нужно. — Вовк зачем-то старательно потер ладони о штаны. — Я немного знаю саперное дело. На фронте доводилось как ставить мины, так и снимать.

— Предложения?

— Идти путем наименьшего сопротивления, — Игорь кивнул вперед на проложенную колею. — Там или мины есть, или нет.

— Богатый выбор, — оскалился Теплый. — Главное, Офицер, мудрый. Как говорят товарищи командиры, стратегический.

Левченко решил не слушать Жору, хотя соглашался с ним. — Объясни.

— Сложно только на первый взгляд, — произнес Игорь. — Допустим, этот столб для того, чтобы сбить с толку. Чтобы мы или такие, как мы, пошли в обход и попались. Станет ясно, когда проверим, правда ли там заминировано. Если мины стоят, вполне можно попробовать осторожно расчистить проход. Их тут много не натыкали.

— Почему?

— Потому что ставили их, выходит, перед самым отступлением. Вряд ли лагерь или объект, к которому мы направляемся, сворачивали долго и планомерно. Я хоть и сидел уже в то время в тюрьме, знаю: наступали наши стремительно, шли в этом направлении на прорыв. Меня, честно говоря, вообще удивляет, почему тут минное поле.

— То есть?

— Охранять после сворачивания и ликвидации нечего. Только допускаем, что там мог остаться сейф. Раз есть табличка с предупреждением и наверняка могут стоять мины, значит, там действительно что-то осталось. А тот, кто минировал, место охраняет. И имел намерение туда вернуться.

Вот еще фрагмент, подумал Левченко.

Удивляясь, как теперь все точно ложится в общую картину того, что случилось. Которую он старается воспроизвести, даже беспокоясь о других, более общих проблемах. Вслух, конечно, этого не сказал. Не следует начинать объяснять совсем уже не нужные сейчас вещи. Вместо того подытожил:

— Не теперь, позднее об этом поговорим. Значит, Вовк, я так понимаю: есть мины или нет, нужно идти по прямой и проверять самим?

— Ага.

— Справишься?

— Саперы бывшими не бывают. Попробуем. Фонарик дашь?

Андрей добыл из кармана шинели трофейный плоский фонарик. Сунув его в свой карман, Вовк зыркнул на Теплого:

— У тебя, Жора, были знаменитые ключи, инструмент.

— Не про твою честь, — огрызнулся тот.

— Другого острого предмета у нас нет. Нож нужен, но и длинный металлический ключ сгодится.

— Дай ему, — распорядился Левченко.

Пожав плечами, Теплый артистичным жестом выудил небольшую связку самодельных, но все равно мастеровых отмычек. Подкинул на ладони раз, другой, хмыкнул, швырнул Игорю под ноги.

— Подними, — сурово велел Андрей.

— У злыдней слуг нет, — парировал Жора.

— Я сам, не нужно.

Наклонившись, Вовк взял связку. Выбрал самый длинный и тонкий ключ. Вздохнул, спокойно повернулся и сделал шаг вперед, за столб, на колею.

Сделав шаг, со следующим не спешил. Остановился, задержал ногу в воздухе. Поставил где была, осторожно присел, стал на карачки, лег на живот. Медленно пополз по-пластунски. Замер лишь ненадолго, вынимая фонарик, подсвечивая перед собой.

Левченко и Теплый притихли.

Потянулись минуты. Каждая из них была ценной и могла стать фатальной — но потратить их было нужно.

Никто из них не считал, сколько прошло с тех пор, как Вовк начал прочесывать колею. Наоборот, казалось, время замерло вместе с ними. Вдруг возникло чувство: в лесу, рядом с ними, кто-то есть. Хотя пока подозрение ничем не подтверждалось, вокруг держалась тишина. Потому оба синхронно вздрогнули, когда услышали впереди возглас Игоря, то ли победный, то ли, наоборот, тревожный:

— Есть!

— Что там? — спросил Андрей.

Замигал фонарик. Вовк выругался, потом откликнулся:

— Растяжка. Знакомая штука. Похоже, немецкая, противопехотная. Детонатор натяжного действия.

— А? — Жора нетерпеливо дернул Андрея за локоть. — Чего?

— Лапы убери. — Левченко отступил на шаг, совсем не обращая внимания на то, как это воспримет бандит, но все же пояснил: — Зацепишь на ходу специальную проволочку, выдернешь детонатор, и все. У тебя пять секунд. Повезет — ногу оторвет, пузо шрапнелью разворотит. Не повезет — хана. А еще на такую мину можно сверху ногой встать. Тогда без вариантов, амба.

— Много их там натыкано?

— Я знаю? — тихо воскликнул Левченко. — Такие мины по одной не ставят.

Вспомнив случай с побратимом Грома, осекся. Сразу добавил к общей картине еще один фрагмент. Не такой уж значительный, однако все равно показательный и нужный, который пока не готов был верно трактовать. Добавил только:

— Как белые грибы. Нашел один — ищи другие рядом. И все, не каркай под руку.

— Кому?

— Заткнись, сказал!

Теплый решил не обострять и без того непростую обстановку. Замолчал, тоже уставившись на силуэт Игоря метрах в двадцати от себя.

Снова потянулись напряженное молчание и ожидание. Наконец фигура впереди зашевелилась, отодвинулась назад. Вовк подал голос из сумерек:

— Сам не смогу. Подсветить нужно, фонарик подержите кто-нибудь.

— Смотри, есть такая поговорка про ошибки сапера…

— Заглохни, говорю! — Левченко уже едва сдерживался. — Давай, дуй вперед. Поможешь.

— Меня? На минное поле? Сам чего не идешь, начальник? Фраера нашел?

— Я пошел бы. Доверия к тебе в таких делах у меня нет.

— Слышали мы это уже, Левченко, слышали.

— Так еще послушай. Не пойду, потому что не пущу тебя за спину. Предупреждал. Значит, не отсвечиваешь тут, а идешь к Вовку.

— Ага, — Жора оскалился. — Шнурки тебе не погладить?

Все. Хватит.

Коротко и резко замахнувшись, Андрей ударил Теплого в лицо.

Тот не ожидал. Не успел уклониться, на ногах не устоял, повалился в траву. Вскочил тут же, собираясь кинуться на обидчика с голыми руками. Но остановился, увидев нацеленное пистолетное дуло.

— Будешь делать как сказано, — выдавил из себя Левченко. — Есть приказ застрелить тебя на месте, не жалеть. А ты у меня уже несколько лишних часов дышишь и землю топчешь… сука… Пошел. Хоть слово кривое еще от тебя услышу…

Кулак разбил губу. Сплюнув кровь себе под ноги, Жора утерся рукавом.

— Ну-ну.

Но дальше не говорил ничего — двинулся вперед.

— Смотри не подорвись там от злости, — предупредил Андрей.

Теплый тоже передвигался осторожно, по примеру Вовка опустившись на землю на карачках, стараясь держаться точно за ним. Когда приблизился, Игорь передал фонарик, кивнул на место возле себя, сказал:

— Лежи рядом. Проверил — нет ничего. Но спокойно, не наваливайся. Мне простор нужен.

Жора присел, потом прилег на бок. Повернулся, устраиваясь по возможности удобнее. Присветил.

Ни он, ни тем более Левченко не видели покрытого противным холодным потом лица Игоря. Сцепив зубы, орудуя руками так, будто они внезапно превратились в хрупкие лепестки, он пальцами, время от времени помогая себе концом воровской отмычки, расчистил землю вокруг мины. Откопал ее верхушку, откуда угрожающе торчал капсюль с отогнутой чекой. Загнув усики и крепко сжав их пальцами левой руки, правой Вовк отсоединил дротик, который соединял мину с тоненькой палочкой на растяжке. Только тогда смог вытереть взмокший лоб.

Дальше действовал увереннее. Разгреб супесь, добыл мину наружу. Она напоминала по размеру банку тушенки. Игорь взглянул на Теплого, выдохнул:

— Не кусается.

— Еще должны быть, — напомнил Жора, который, забыв про все на свете, наблюдал за его движениями, затаив дыхание.

— Знаю. Держи свет крепче. Двигаться будешь за мной. Дальше пошло веселее.

Впереди Вовк отыскал еще три такие же точно мины, поставленные, как ему показалось, не слишком знакомым с саперным делом человеком. Разрядив их и продвинувшись еще немного вперед, сделал вывод: если идти, никуда не сворачивая, держась этого небольшого расчищенного прохода, уже ни на что не наступишь.

Теперь открытие, которое только сперва казалось Левченко невероятным, окончательно подтвердилось. Доказательства правильности предположений получал на каждом шагу.

Они перешли минное поле, которое оказалось не таким уж широким. Сумерки тем временем сгустились окончательно. Однако колея, проложенная среди леса, теперь уверенно вела вперед. Андрей не думал, что по пути придется столкнуться еще с каким-то препятствием, и не ошибся.

Потому что меньше чем через час все трое достигли конечной цели.

3

Сперва увидели ворота.

Точнее — остатки опутанных колючей проволокой ворот, сбитых из крепких досок. Их разворотило не взрывом, просто сломали. Левая створка, оторванная от крепкого столба, валялась на земле. Правая оставалась на месте, но на самом деле ничего не закрывала и проходу не мешала. Вообще, как уже понял Левченко, тут когда-то была обычная лесная поляна, окруженная со всех сторон стеной леса. От основной дороги, которая, судя по карте, проходила за полтора десятка километров отсюда, прорубили просеку, выкорчевали пеньки. Места достаточно, чтобы проехал транспорт. Именно на нее они вышли, сделав в лесу крюк.

Предупреждение про минное поле разместили не посередине колеи, но и не в самом начале. Видно, тот, кто вкапывал столб и минировал дорогу, не хотел, чтобы его увидели случайные люди. Потому что в таком случае заминированная дорога сама по себе привлекала внимание.

Следовательно, прикинул Андрей, минное поле — по большей части страховка. Попытка запугать, остановить, предупредить. Но при этом минер-самоучка был убежден: сюда, в эту часть леса, посторонние не полезут. Или начнут обследовать ее не скоро. Значит, рассчитывал на то, что о существовании секретного лагеря никому из сатановцев и вокруг поселка неизвестно.

Откуда такая уверенность?

Ответ прост: все ликвидированы.

Похоже, тот, кого вычислил Левченко, не без оснований считал себя единственным хранителем местной тайны.

На темном, безоблачном в этот вечер небе уже висел бледный лунный круг. Хмурый свет больше скрывал, чем открывал их взглядам окруженные забором строения. Вернее, то, что осталось от барака, казармы и основного большого здания, которое служило верхушкой этого своеобразного треугольника. Сооружение расположили точно посередине между блоком и казарменным помещением, при этом оно немного выдавалось вперед и заходило в глубину, ближе к краю поляны, а значит — в лес.

Как все это выглядело раньше, приходилось гадать. Андрею не хотелось ломать себе голову над этим. Он видел полностью разрушенные взрывами барак и казарму и только частично — главное строение. Со своего места Левченко не мог толком все разглядеть. Нужно приблизиться.

Вытащив пистолет, он кивком велел Теплому идти вперед, через поврежденные ворота. Хотя в обнесенном колючкой периметре тоже зияли дыры.

— Что такое? — вызверился Жора.

— Шуруй. Сколько напоминать, что себе за спину я тебя не пущу?

— С голыми руками не пойду. Ствол давай.

— Сейчас. Штаны вот только подтяну, — хмыкнул Андрей. — Не бойся, мы рядом. Похоже, есть работа для тебя. Если сейф где-то и сохранился, то он у них в руинах.

Тут же, будто вспомнив что-то важное, Левченко достал пистолет Теплого. Молча протянул Вовку. Тот кивнул, умело передернул затвор, досылая патрон в патронник. Теперь на Жору в лунном свете смотрели два дула.

— Давай, — произнес Игорь.

— Борзый, значит, стал, — Теплый цыкнул слюной сквозь зубы. — Ну-ну, давно в погребе сидел.

— Недавно, — согласился Вовк. — Шевели копытами, Жора.

Потерев ладони о штаны, бандит двинулся вперед, поняв: больше с ним не будут разговаривать. Сделав Игорю знак, Андрей двинулся за ним, предупредив при этом:

— Держись на открытой местности.

— Ты о чем, начальник? — Теплый взглянул через плечо.

— О том самом. Жить хочешь — смотри по сторонам. Иди так, чтобы тебя никто не мог обойти. Тебя, Вовк, тоже касается. Учти.

— Может, объяснишь?

— Сами увидите. Хотя… Лучше бы до этого не дошло.

— До чего? Загадками говоришь, начальник. По-моему, беса гонишь.

— Шевелись, Жора. Мы прикроем. Твоя смерть не в наших интересах. Но он может прятаться там, внутри где-то.

— Кто он?

Это, не сговариваясь, спросили одновременно Игорь Вовк и Жора. Все время небольшая группа продолжала не спеша двигаться, уже прошла ворота, зашла за периметр. Они ожидали ответа, хотели его знать. Андрей признавал за ними это право. Ведь, как бы ни относился к Теплому, сейчас тот рисковал наравне со всеми. Однако от немедленных и хотя бы поверхностных ответов сдерживало отсутствие у самого Левченко четкого представления о том, как лучше все объяснить. Чтобы услышанное не прозвучало для обоих слишком невероятно.

Признался мысленно себе самому: тоже не готов до конца принять все, до чего додумался, увидев волчонка. Не способен объяснить, картина какого преступления нарисовалась в его голове. Конечно, Андрей собирается требовать объяснений от того, кто, по его мнению, может их дать. Но не теперь.

Однако Левченко уже начал подыскивать нужные слова.

Побаивался — если Игорь еще как-то воспримет услышанное, Жору оно способно застопорить. Главное — изучить территорию, оглядеться как следует, разобраться, что можно взять отсюда для себя. И как использовать находку с пользой для всех.

Но вмиг слова стали лишними.

Из темноты, со стороны полуразрушенной постройки, вдруг донесся громкий нечеловеческий вой.

Теплый, который выдвинулся на несколько шагов вперед, остановился, замер, попятился. Впервые за этот, кажется, нескончаемый день Левченко почувствовал и увидел растерянность, испуг бандита. Замер, содрогнувшись, Вовк. Даже ожидая чего-то подобного, догадываясь — тут есть кто-то невидимый, Андрей тоже отступил на несколько шагов. Выставил пистолет.

Вой повторился. Был долгим, тягучим. Словно голодный, замерзший и всеми покинутый пес выл от безысходности на луну.

— Станьте в круг, — велел Левченко. — Не подпускайте его к себе. На открытом пространстве с ним можно справиться.

— С кем? — выкрикнул Теплый, крутя головой во все стороны. — С кем, твою мать?! Мы куда пришли, начальник? Кто это воет?

Ответить Левченко не успел.

Потому что в следующее мгновение все трое увидели его.

4

Высокая темная фигура вышла из развороченной взрывом постройки — оттуда, где остался вход в нее.

Луна светила прямо над ним. Но со своего места мужчины все равно не могли как следует рассмотреть жителя и одновременно жуткого часового, сторожа разрушенного и покинутого немецкого лесного объекта.

В том, что перед ними все-таки человек из плоти и крови, никто из троих не сомневался.

Так что сразу, как только фигура с воем и рычанием двинулась на них, Левченко навел на нее дуло и нажал на спуск.

То же самое сделал Игорь, только не целясь. Им руководил скорее инстинкт самосохранения, чем намерение попасть в фигуру с первого выстрела.

Но у них на глазах случилось невероятное.

Высокий опередил выстрел. По крайней мере так выглядело — рука Андрея еще поднимала пистолет, а он уже дернулся вбок, будто ныряя под пули. Если бы Вовк захотел прицелиться получше, у него бы ничего не вышло: фигура двигалась стремительно, широкими прыжками, не стояла на месте. Потому шансов взять его на мушку практически не оставалось. Вовк с Левченко автоматически выстрелили еще по разу.

Напрасно.

Складывалось ощущение, что этого человека не остановят даже выпущенные веером пулеметные очереди.

Еще до того, как стрельнуло впервые, высокий наклонился, вытянул руки, громко зарычал, метнулся вперед и в сторону, будто преодолевая полосу препятствий на тренировочном плацу. Резкие движения влево-вправо снаружи напоминали качания маятника — метод, практикуемый разведчиками-диверсантами. Но фигура не просто уклонялась от пуль — она при этом стремительно приближалась. Даже прекрасно натренированный боец не способен двигаться вперед с такой невероятной скоростью. Левченко не мог уследить за ним, видел высокого то справа, то слева, а вот он уже мчится по прямой с явным намерением сбить с ног и вцепиться в глотку.

— Назад! — завопил Андрей, шарахаясь в сторону и снова стреляя, без особого успеха стараясь хотя бы зацепить высокую темную фигуру пулей. — НАЗАД! РАЗБЕЖАЛИСЬ! НЕ СТОЙТЕ КУЧЕЙ!

Еще не совсем понимая, для чего это нужно, Вовк с Теплым ловко сыпанули в разные стороны. Андрей тоже отскочил, и тут же стало ясно — маневр очень своевременный. Высокая хищная фигура двигалась настолько быстро, что они опередили бросок на какое-то мгновение. Враг врезался в пустоту на том месте, где только что стояли все трое.

Теперь расстановка сил поменялась — высокий оказался в окружении, между трех огней.

Точнее, между двух: ведь Жоре нечем было воевать.

— ЗАБЕРИ! — заорал Левченко неизвестно кому. — ЗАБЕРИ ЕГО! МЫ НИЧЕГО ЕМУ НЕ СДЕЛАЕМ! ЗАБЕРИ!

Или тот, которого призывал Андрей, на самом деле прятался где-то рядом и следил за развитием событий, не желая вмешиваться. Или Левченко ошибся и тут больше никого не было. Ни Вовка, ни Теплого не волновало, кого зовет на помощь старший лейтенант и почему хочет сохранить высокому хищнику жизнь. Потому что тот, похоже, не собирался никого жалеть.

Если вообще понимал, что происходит.

Потому что двуногий хищник видел перед собой только добычу. Врагов, которых нужно немедленно уничтожить, одного за другим.

Сейчас, когда он оказался совсем близко, его можно было лучше рассмотреть. Теперь уже все видели: перед ними мужчина, высокий, широкоплечий, с космами на голове. Похоже, не так давно его брили наголо, череп понемногу зарастает. Выставленные вперед руки он согнул в локтях, растопырив пальцы. Точно так же слегка согнул ноги в коленях, готовясь к прыжку. Глаза блестели в темноте. Грудь вздымалась. Он громко дышал, со свистом выпуская воздух. До Левченко, который оказался к фигуре ближе всего, доносилось смрадное, в самом деле звериное дыхание. Он вертел головой, явно выбирая первую жертву из трех.

Но уже ясно было, чего хотел Андрей, требуя от остальных разбежаться.

Увидев сразу вокруг себя не одного, а трех противников, пусть напуганных неожиданным появлением хищного существа, но все-таки собранных, готовых к бою, враг на уровне хищных инстинктов растерялся. Продолжая сопеть, он завертел большой лопоухой головой, стараясь определить самое слабое звено, чтобы сперва ударить именно туда.

— Не стойте! — закричал Левченко. — Не стоять! Двигаться!

— Кто это? — закричал Вовк.

В ответ высокий зарычал. Или показалось, в темноте и правда скрежетнули острые хищные зубы.

Башка повернулась в сторону Теплого. Снова рыкнув, теперь будто бы довольно, человек выдохнул, отступил на пару шагов назад, будто собирался разогнаться и прыгнуть.

— Куда? Э, куда? — рявкнул Жора, поняв это и четко осознав опасность для себя. — Стоять! Стой, падла! Начальник, вали его! Гаси!

Вместо того Левченко метнулся в сторону, имитируя контратаку. Угадав маневр, точно так же сделал Игорь, только дернулся в другую сторону. Мужчины начали двигаться по кругу, мелькая у хищника перед глазами и заметно сбивая с толку. Высокий уже не мог сосредоточить убийственное внимание на ком-то одном. Так что раздраженно зарычал, начал крутиться вокруг своей оси, отвлекшись от безоружного бандита.

— Черт, кто это? — крикнул Теплый. — Начальник, ты же знаешь!

— Что знаю?

— Да вижу я! Знаешь, что это такое!

— Вовк!

— Я тут! — отозвался Игорь.

— Не ты! Он — волк!

— Что ты мелешь? Какой, на хрен, волк?!

Левченко не успел ответить, даже если бы собирался объяснять хоть что-то здесь и сейчас. Потому что в это самое время тот, кого называл волком, наконец определился с объектом первой атаки.

Резко развернулся к Теплому. Сильнее согнув ноги в коленях, готовясь в следующее мгновение оттолкнуться от земли и прыгнуть на Жору. В тусклом лунном сиянии Андрей заметил — хищнику удается контролировать движения его и Игоря, чтобы в случае чего молниеносно действовать на упреждение.

Ему удается. Левченко не имел никаких сомнений.

Совсем некстати почувствовал холодный пот на лице.

Дернул левой рукой, машинально, хотел вытереть. Высокий тут же рыкнул в его сторону. А потом снова повернулся к Жоре.

— Назад! — заорал Теплый, не очень ловко отпрыгивая. — Стоять! Шмаляйте кто-то, мать вашу!

Переместившись по кругу так, чтобы зайти к врагу спереди, Вовк поднял пистолет. Теперь стоял достаточно близко, промахнуться не мог, хотя не считал себя метким стрелком. Поняв маневр, Левченко со своей стороны тоже переместился, готовя оружие. Сейчас хищник стоял на линии огня, между двух стволов, и, казалось, не было возможности избежать попадания.

Напрасно казалось.

Стремительно крутнувшись, высокий боец снова будто нырнул под дуло и под пулю — ведь Андрей стрельнул, палец жал на спуск. Игорь не успел понять, что происходит, как хищник уже летел на него в прыжке. Сильный удар по правой руке причинил острую боль. Вовку даже показалось — что-то хрустнуло, руку и правда словно перебило. Пистолет выстрелил, куда упал — Игорь не видел, потому что от следующего удара сам завалился на землю.

Что-то подтолкнуло его в сторону.

Он перекатился.

Высокий тут же оказался там, где Игорь стоял еще секунду назад. Не наскочил — прыгнул, приземлившись на все четыре, явно с намерением навалиться на жертву массой. Сам не ожидал, что промахнется. Следующая его атака могла бы стать успешной. Вовк, не стесняясь орать во все горло, перекатился колобком еще раз. Но вторым прыжком враг все-таки должен был достичь цели. Только короткий миг — вот реальный выигрыш Игоря во времени.

— А-А-А-А-А-А!!!

Кричал Теплый. Его будто вмиг подменили. Или пришел в сознание, или вернулась злоба, которую собирал все время, пока Левченко держал его и ситуацию в целом под своим контролем. Или просто дошло: закончив с одним, стремительный и сильный двуногий хищник возьмется за другого. Могли сработать сразу три этих фактора. А могло включиться что-то другое.

Не важно.

Пришпорив себя криком, Жора набычил голову. Пригнулся, выставил руки вперед и с разгона налетел на высокого. Со всей силы толкая его подальше от Вовка. Ничего другого, кроме тренированных кулаков, он пустить в ход не имел возможности.

Напугала ли внезапная отчаянная атака хищника — непонятно. Но она помогла Игорю выиграть драгоценные секунды, остановила врага на короткий миг, и он откатился еще дальше. Правая рука болела, она фактически вышла из строя. Сейчас-то он спасся, а дальше Вовк мог ставить на себе крест как на бойце: с одной левой, без оружия, против врага не устоять.

Тем временем высокий перешел в контрнаступление. Вскочил на ровные ноги, не дав Теплому перегруппироваться, зловеще закричал и ударил наотмашь. Один удар, но этого было достаточно, чтобы Жора отлетел, при этом его немного подбросило в воздух. Он еще падал, а враг уже собирался прыгнуть повторно, чтобы добить бандита.

Но именно сейчас увлекшийся контратаками хищник стоял к Левченко спиной.

Андрей не звал высокого, заставляя повернуться. Более того — всерьез подозревал: враг почувствует движение сзади и снова отреагирует с опережением. Несколькими широкими шагами милиционер сократил дистанцию и вскинул пистолет.

— Стреляй! — заорал Теплый.

Напрасно.

Двуногий хищник развернулся мгновенно. Левченко даже не предполагал, что можно двигаться с такой скоростью.

Жуткое рычание вместо человеческого голоса.

Но тем самым он все-таки услужил Андрею.

Двинувшись вперед, еще уменьшил между ними расстояние.

Помня, как высокий расправился с Вовком, старший лейтенант крепче стиснул рукоять, поднял руку. Дуло оказалось точно на уровне широкой груди.

Враг прыгнул.

Выстрел.

Еще выстрел.

Высокий будто натолкнулся на крепкую стену, которую не смог бы проломить, даже приложив всю свою действительно сверхъестественную силу. Но падать не спешил, еще стоял на ногах.

При свете луны блестели его глаза.

Взгляд Левченко встретился с ними.

Третий выстрел, в голову, наконец свалил высокого хищника.

Умирая, он скулил, будто подстреленный пес.

Андрей хотел выстрелить уже в мертвого, для уверенности. Навел дуло, нажал курок.

Щелкнуло.

Это был последний патрон.

5

Рядом кто-то тяжело и громко дышал.

Появилось чувство: застреленный человек-хищник тут не один. Пока они вместе пытались справиться с одним, другие незаметно подкрались, окружили и сейчас нападут вместе, не дав прийти в себя. Еще не поняв, чем с ними дальше воевать, ведь обойма его ТТ пуста, Левченко тем не менее машинально шагнул в сторону. Разворачиваясь на ходу и готовясь встретить следующего нападающего лицом к лицу.

Однако за спиной никого не было. Да и кругом, на плацу, больше не заметно было опасных фигур. Но кто-то все равно хрипло и тяжело дышал, будто набираясь сил для атаки.

Только в то мгновение до Андрея наконец дошло, что он слышит свое собственное дыхание.

Машинально поправил фуражку. Раздраженно сплюнул. Громко, вложив всю злость и ненависть, завернул матюком, будто хотел тем самым докричаться до окончательно уже сгустившейся темноты. Лунное колесо закатилось за тучу. Поляну и покинутый, полууничтоженный лагерь, который превратился в логово человекоподобного существа, ничто не освещало. Разве что глаза привыкли, но Левченко все равно полез за фонариком.

— Э, начальник, — окликнул Теплый.

Впервые за все время в его голосе не слышалось наглости, блатной самоуверенности и плохо скрытого презрения.

— Чего надо?

— Что это было? Ты же знаешь, гадом буду.

— Куда уж большим гадом, — вмешался Вовк, продолжая лежать на земле. — Левченко, руку дай. Сам не встану. Эта тварь мне точно правую перебила.

— О, ты тоже про тварь! Слушайте, братва, по-моему, он или одичал тут в лесу, или таким родился. Люди ж так себя не ведут.

— Так, как ты, люди тоже себя не всегда ведут, — процедил Левченко.

— Мы кусаться опять начнем? Эта тварюка могла загрызть нас всех, кучей или по одному! И бегали мы от нее все вместе! Начальник, давай, колись. Знаешь, что оно такое и откуда, зуб даю!

— Упал мне твой зуб на одно место. — Андрею совсем не хотелось подбирать выражения. — Что-то немного знаю, про другое догадываюсь. Есть подозрение, полный ответ найдем в сейфе. Только бы он там был.

Чувство реальности понемногу возвращалось. Нашарив в кармане шинели запасную обойму, Левченко выщелкнул пустую, загнал полную, дослал патрон в патронник. Потом, так же неспешно, помог подняться Игорю. Его правая рука нагайкой моталась вдоль туловища и даже в густых сумерках выглядела неестественно вывернутой. Не сдержался, попробовал прикоснуться.

— Не лезь! — отшатнулся Вовк. — Там вроде серьезно. Чувствую, будто кость торчит.

— Шину надо наложить.

— Без тебя знаю. Позднее. Не для того пришли. Если больше таких чудовищ тут нет, то потерплю.

Андрей наконец вспомнил про убитого врага. Подошел, наклонился, подсвечивая себе фонариком. Тот, кого каждый из троицы уже определил по-своему, лежал вверх лицом. Распахнутые мертвые глаза смотрели вверх, половину лица залила кровь. Но несмотря на это Левченко мог рассмотреть его внимательнее.

Коснулся кончиками пальцев, чтобы убедиться: нижняя часть лица густо заросла. Это не просто борода: жесткие волосинки, больше похожие на шерсть, покрывали все щеки, вплоть до скул, обрамляя нос. Волосы на голове спутались, свисали неопрятными космами. Не сдержавшись, Левченко взял руку мертвеца в свою, присмотрелся к пальцам. Луч фонарика высветил давно не стриженные, грязные ногти, которые можно при желании обозвать когтями, и ошибкой это не будет. Снова посветив на искаженное гримасой смерти лицо, Андрей пригляделся к губам.

Или он ошибается, или ему мерещится, или на них и правда есть засохшая кровь.

Глаза, немного подумав, решил не закрывать. Выпрямился, развернулся к своим спутникам. Они стояли почти плечом к плечу, будто еще каких-то полчаса назад не были готовы вцепиться друг другу в глотку. Взвесил пистолет в руке, проговорил:

— Он был когда-то человеком. Если я все правильно сложил, из него сделали волка. Точнее, старались сделать. Вышло то, что вышло. Наверное, это не единственный экземпляр. Или уцелел только один, или где-то рядом шастают точно такие люди-волки.

Наступила тишина. Слушатели явно переваривали услышанное.

— Разве такое бывает? — наконец выдавил из себя Игорь.

— Сам не верил, пока не увидел эту машину для убийств в деле. Их создавали тут, в этом месте. Потому вот он, — кивок на мертвеца, — постоянно возвращался сюда. Родной дом, логово. Все просто.

— Ничего себе просто! — выступил вперед Теплый. — Харэ сказочки травить, начальник!

— Хорошо, — устало выдохнул Левченко. — Валяй, скажи теперь ты, кто он такой, по-твоему.

Жора промолчал, раздраженно засопел.

— Ну, тогда заткни рот. Пойдем дальше. Думаю, уже скоро я смогу все объяснить. Доказательства нужны.

— Где?

— Если они есть — только в сейфе. Сейф же может быть только там. Не найдем ничего… Придется тогда верить мне на слово.

— Кому ты тогда кричал?

— Его хозяину. Подозреваю, он мог крутиться где-то близко.

— У него есть хозяин?

— Тот, кто его создал, — кивнул Андрей. — И, подозреваю, не только его одного. Но об этом уже говорил. Каждое живое существо, как учит вредная для коммунистов религия, обязано своим рождением Творцу. Богу, если быть совсем точным.

Теплый присвистнул.

— Начальник, а с тобой самим, слышишь, все в порядке? — Он постучал пальцем по лбу. — Ты у нас не ку-ку, случайно?

— Вишь, правда, — снова вздохнул Левченко.

— Что правда?

— Пока доказательств реальных не будет, никто не поверит. Да я и сам себе не поверю до конца. Потому пойдем. Проверим, есть ли там те, за кем мы сюда пришли. Жора, ты первый. Ничего не меняется.

Пожав плечами, Теплый без уже привычных для себя переругиваний двинулся вперед, к полуразрушенному главному строению. Левченко передал фонарик Вовку. Тот мог держать его левой рукой и теперь больше ни на что не годился. Сам же, сжав рукоять пистолета и настороженно озираясь, пошел за Жорой. Жестом велел Игорю идти рядом, на расстоянии вытянутой руки.

Неожиданностей больше не было. Достигнув дверного проема, Теплый на миг остановился, прислушиваясь к черноте. Подойдя сзади вплотную, Левченко несильно, но красноречиво ткнул дулом ему в спину, и Жора, наклонившись, переступил порог.

Как только вошел — сразу отпрянул в сторону, отпрыгнув к стене. Андрей сперва решил: это такой трюк, бандит кинется на него и попробует взять реванш. Уже в следующее мгновение понял: опасения имеют основание. Однако сейчас напрасны. Подумал: Теплый увидел опасность впереди и старается ее избежать. Но и это предположение оказалось безосновательным. Объяснялся маневр просто, Левченко раскусил его: Жора отпрыгнул на всякий случай, опережая вероятное нападение очередного хищника изнутри.

Но, похоже, логово оказалось пустым.

Разве что стойко воняло нечистотами. Видно, житель этого сооружения делал тут все свои дела, совсем уподобившись дикому хищному зверю. Однако внимания на запахи обращать было некогда.

— Присвети.

Вовк выставил руку с фонариком, выдернув из густой темноты контуры перевернутой и сожженной мебели, грязные стены, проход через комнату вперед, к другому проему. Левченко снова кивнул Теплому, требуя идти дальше. Тот вдруг оскалился:

— Сам иди! Бздишь, начальник? Как ты меня заставишь? Хлопнешь?

— Пошел ты…

Левченко вдруг надоели игры. Не только с Жорой. Вообще — какие-либо игрища. Прятаться тут и теперь не от кого, да и Теплый в это мгновение вряд ли готовится ударить в спину. Похоже, любопытство накрыло даже отпетого бандита, на какое-то неопределенное время переборов ненависть. Широко и уверенно ступая, прошел первым, будто ныряя в еще большие глубины загадочной темноты. Дыхание снова стало громким, сердце застучало, будто билось изнутри о грудную клетку.

Переступив порог, вошел внутрь.

Тут воняло не так. Почувствовав интуитивно — впереди стена, больше проходов нет, он остановился, дождавшись, пока за ним зайдут другие и появится свет. Лучик выхватил из темноты узенькую прямоугольную комнату, среди которой валялся перевернутый вверх ножками точно такой же прямоугольный стол. А в углу все увидели то, что искали.

Сейф.

— Ну, здрасьте вам, — протянул Теплый, цыкнув при этом языком.

Подойдя почти вплотную, мужчины окружили его. Перед ними громоздилась прямоугольная стальная махина, которую вряд ли сдвинули бы с места и вдвое больше людей. Ручкой тут служил металлический круг. Жора сразу схватился, попробовал крутнуть, ожидаемо не получил результата, просто подергал. Хмыкнув и снова щелкнув языком, отступил, наклонился, бросив через плечо Вовку:

— Посвети-ка сюда.

Игорь не огрызнулся — наоборот, послушно поднес свет ближе. Левченко взял у него фонарик, теперь заняв обе руки, спросил, будто совсем недавно не тыкал Жоре под ребра пистолетом:

— Что скажешь?

— Немцы, а фирма английская.

— Откуда знаешь?

— Я? — вырвалось у Теплого. — Сейчас обижусь, начальник. Спросил у кота про мышей… Не самая сложная модель. Вряд ли родная, немецкая. Фрицы вполне могли модель слизать. Достаточно серьезная, добротная, только хреновина все равно редкостная.

— Почему?

— Тиражная, Левченко. Я такие видел… Не такие тоже мацал, но эта достаточно распространенная и средней сложности. Хуже было бы, если бы сюда впаяли модный цифровой замок. Инструмент мой не подошел бы. Комбинаций навалом, крутить и слушать нужно. Ушами. Морока, начальник.

— А этот?

— Замок цилиндрический. Механизм закрывает такой сейф между двумя ручками. Вишь, дырка для ключа, специальная. Только узкий влезет или имитация. Дай еще света сюда.

Левченко приблизил фонарик вплотную к дверцам.

— Ты смотри.

— Что?

— Ковыряли. Хотели открыть. Без ключа не выйдет. Без специалиста — тоже. Так как, начальник, показать класс?

— Делай.

— А за это мне.

— ДЕЛАЙ!

Левченко не выдержал перебранки. Нервы на пределе — снова сорвался. Но, похоже, на Теплого не очень-то и подействовало. Спокойно постучал пальцами по металлу, потер подбородок, щелкнул пальцами.

— Не разоряйся, начальник. Мне эту профессию еще вспомнить нужно.

— Вспоминай.

— Ты ствол убери. Так у меня память лучше работает. И все, не мешайте никто.

Паясничание мгновенно прекратилось. Жора стал на удивление серьезным, выудил свои отмычки, для чего-то дунул в скважину. Потом осторожно вставил туда первую, спокойно и неспешно начал шуровать.

Левченко не представлял себе, сколько займет процесс. Тянуться могло часами, он только сейчас об этом подумал. У него, да и у всех остальных, кроме разве что Теплого, в запасе не так много времени. Если в Сатанов уже въехали каратели — тогда совсем нет. Хотя в запасе что-то было. Легенду о своем исчезновении и появлении подготовил, годы двойной жизни научили.

И все-таки вполне могло прийти к тому, что какие-либо легенды не понадобятся. Придется действовать совсем иначе. В таком случае следует готовиться к наихудшему сценарию. Для себя и для других. Тех, кто уже успел, несмотря на желание фронтовика-одиночки, стать ближе, роднее…

Щелк.

Щелк-щелк-щелк.

— Есть! — выдохнул Теплый.

Вернувшись к реальности, Андрей не понял, сколько времени отняло у Жоры укрощение замка. И какой отмычкой удалось открыть.

Выпрямившись и потянув за кружок двумя руками, Теплый медленно распахнул тяжелую дверцу.

Луч фонарика выхватил из середины стопочку аккуратно сложенных картонных папок. Их заботливо перевязали веревочкой. Это первое, что бросилось в глаза.

Свет скользнул ниже. Левченко, не контролируя себя, грубовато оттолкнул Жору в сторону.

— Говорите, есть? — послышалось сзади.

Левченко знал, чей это голос. Даже думал застать его тут раньше, безуспешно пытался позвать на помощь. И все равно появление оказалось неожиданностью.

Или не услышали, как заходил, увлекшись проникновением в здешнюю тайну.

Или он крался тихо, неслышно.

Не все в его возрасте так могут.

Глава двенадцатая

Гот

1

— Если бы я мог открыть этот сейф сам, меня бы уже тут не было.

— Что вам мешало, Саввич? Не стойте там в дверях. Подходите ближе. Поговорим.

— Нам, очевидно, давно нужно было поговорить, Андрей.

Доктор Антон Нещерет сделал несколько шагов вперед. Став так, все еще старался держаться дальше от слабенького света. Но Левченко выставил перед собой левую руку с фонариком, чтобы луч выхватил старого врача из темноты. Он дернулся, попробовав отойти из поля зрения. Потом махнул рукой, будто разгоняя надоедливую мошкару.

— Мы могли бы договориться, старший лейтенант. Тогда бы вам не пришлось тащить сюда лишних свидетелей.

— Чисто теоретически, Саввич, — о чем вы собирались со мной договориться?

— Почему собирался? Я за этим и пришел. Слушайте, вы, когда заскочили ко мне сегодня после обеда, уже все знали?

— Совсем все надеюсь услышать от вас. Здесь и сейчас. Вам же хочется рассказать кому-то про собственные научные достижения. Вы же не выдержали, начали вчера ночью. Только я тогда очень хотел выпить самогонки и спать. Пропустил мимо ушей несколько важных деталей.

— Хм… А если бы не хотели пить и спать?

Со своего места Левченко не мог рассмотреть, правда ли Нещерет при этих словах ехидно усмехнулся. Но был убежден: наверное, так и есть.

— Ближе подойдите, сюда. Кричим, разговора толком не выйдет. Вы же говорить хотите?

— Хочу. Только, если будете так любезны, не долго. Потому что нужно решить, как мы все четверо действуем дальше.

Сделав еще несколько шагов, Нещерет приблизился к небольшой группке. Остановился на расстоянии вытянутой руки, заложил руки за спину, как никогда раньше напомнив внешне актера Черкасова, проговорил:

— Верно. Так уютнее вести переговоры. Андрей, вы не сказали, до чего бы додумались, если бы вчера после всего не хотели пить и спать.

— Ни до чего, — честно признался Левченко, прежде всего — сам себе, потом уже доктору и всем остальным. — Даже когда услышал сегодня несколько жутких историй про это место и здешний лес, не вычислил бы, что Гот — это вы. Скажите, вы правда представляете себя Богом? Я атеист вроде бы… Но вот так серьезно считать себя особой, равной Богу…

— О! Вы узнали даже об этом! — Удивление прозвучало искренне. — Тогда я буду уважать вас еще больше, Андрей. Сколько вас знаю, много раз говорил с вами и все время думал: этот молодой человек непрост. Оказывается, вы мудрее, чем я мог допустить. Жаль, очень жаль. А то бы до этого не дошло.

— До чего?

— Вот эта наша встреча здесь… трое против одного… Кстати, вы серьезно думали поймать Лобо?

Все трое переглянулись.

— Кого? — вырвалось у Теплого. — Слышишь, старик, ты не заворачивай поганок, иначе…

— Помолчи, — осадил его Нещерет, будто студента в классе. — Я так понимаю, это кто-то из уцелевших вчерашних… или пусть позавчерашних бандитов. Правильно? Все так говорят про Теплого, Жору. Я имею сомнительную честь с ним познакомиться, да?

— Закрыл бы ты хавло, старый, — огрызнулся тот.

— Н-да, — доктор задумчиво потер подбородок. — Знаете, Андрей, такой экземпляр мне бы подошел. Примитивный человеческий тип, крепкое телосложение. Он бы даже поблагодарил, став на порядок более высшим существом, чем есть сейчас.

— Мне тоже интересно, почему Лобо, — сказал Левченко.

— Так я его назвал. Своего выкормыша, последнего своего воспитанника. Он был последним, Андрей. Я удивляюсь, как вы его убили. Так далеко я не вижу, но ближе подойти не решился. Когда услышал предсмертный крик, понял: все кончено. У меня на него не поднялась рука, в отличие от остальных. Этот — мой любимец. Но воины-волки в любом случае долго бы не жили.

Андрей слушал — и не верил в то, что воспринимает услышанное слишком уж спокойно. Поняв молчание старшего лейтенанта по-своему, как поощрение говорить дальше, а все будут слушать, Нещерет продолжил:

— Любой скотовод отдал бы много молоденьких бычков за скальп кого-то из племени Лобо. Ничего не напоминает? — Левченко отрицательно мотнул головой. — Хорошо, еще процитирую. Выучил на память, а вам стыдно должно быть, Андрей. Квартировали у библиотекарши, кажется, когда-то, в другой жизни, развивались как интеллигентный человек. А такие элементарные вещи не припоминаете. Ну, забыли? Старый Лобо был вожаком стаи огромных серых волков. Где бы он ни появлялся, там всегда царил ужас, а местные жители впадали в отчаяние. Лобо, ну? Волк из рассказа Сетон-Томпсона[16]. Разве не читали его рассказы о животных?

— Давно, — соврал, не читал ничего. — Вы его сейчас цитируете, правильно понимаю?

— Верно. Я назвал своего любимца Лобо. Потому, когда все началось и вышло не только из-под моего контроля, остановить смог всех, кроме него. Да и не был он вредным. Творил только то зло, которое я ему позволял.

— Много позволяли?

— Капитан Сомов, — доктор взглянул на Игоря. — Товарищ… или гражданин Вовк, не ошибаюсь? Муж нашей общей знакомой Ларисы? Это же его упорно разыскивал неутомимый Сомов. И взял след, я его тоже недооценивал. Пришлось задействовать Лобо. Разве мы вместе не избавили Сатанов и вообще окружающий мир от настоящего хищника? Игорь Вовк, разве вам с Ларисой не легче теперь дышится? Андрей, вы продолжаете меня бояться? Убрали бы уже пистолет. Не очень интересно говорить под дулом. Вас трое. Я один. Мне за семьдесят, охранника моего вы убили. Больше тут никого из моих волков нет. Чего бояться?

Рука с пистолетом не шевельнулась.

— Кстати, Саввич, про хищников и людей. Мы же о них говорили, если не ошибаюсь. Если бы я знал о том, о чем узнал позже, этим утром, не пропустил бы подсказку. Вычислил бы вас раньше. На сутки, но раньше.

— Да-да, давайте и правда закончим эту нашу историю. Итак, вы приехали сегодня днем. Поделились со мной страшной военной тайной про спрятанный где-то в лесу секретный немецкий объект. Когда говорили мне это, уже знали, что именно для меня это не секрет?

— Я даже сам себе зуб давал, что Гот — это вы, доктор Нещерет. Между прочим, вы хоть Нещерет?

— Конечно нет, — старый доктор картинно развел руками. — Понятия не имею, кем он был, настоящий Нещерет Антон Саввич. У меня этот документ был на всякий случай. Раздобыл его тайком от немцев. Еще прошлой весной, в сорок третьем. Знал, когда-то все же доведется стать другим. Вы тоже не тот, кем вас все знают, а, Андрей? И вы, Игорь Вовк, — у меня были как Волков, я документ видел. Не говоря уже про нашего общего знакомого, гражданина Теплого. Сколько прозвищ может поменять за год один криминальный преступник, а? Выходит, мы в одной упряжке, в одной лодке.

— О лодке я от кого-то уже слышал сегодня, — наконец включился Игорь.

— Видите, нам сама судьба велела договориться. Всем. И достаточно уже терять время. Андрей, как вы догадались?

— Вряд ли мне придется писать по этому поводу рапорт.

— Мне правда хочется рассказать кому-то свою тайну. Но и вам хочется, даже свербит поделиться ходом мысли и показать цепочку выводов. Тем более вас слушаю не только я. Андрей, есть чудесная возможность явить свой, как сказал другой писатель, Конан Дойл, дедуктивный метод. Ну?

— Нет никакого метода. Вы точно сказали про цепочку. Несколько совпадений, складываем фрагменты. Будто бы разрозненные, а выходит картинка. О чем мы говорили вчера в морге, помните?

— Если я буду запоминать каждый свой спич рядом с трупами в анатомическом театре…

— Напомню. Вы или забыли об осторожности, Саввич, или имели на меня какие-то виды. Или просто действительно очень хотели поделиться своей тайной. Потому что в ее основе — определенный успех. Ваш личный успех. До меня это только здесь и сейчас дошло. А вчера, когда вы с умным видом вещали мне про эволюцию наоборот, подумал себе так: мудро говорит, но сказки. Напомнить вам?

— О чем?

— Ваши рассуждения про животное, способное обидеться на человека за плохое сравнение. О глубоко спрятанных внутри человека первозданных, животных, хищных инстинктах, которые нужно только разбудить? Хищник, наделенный человеческим интеллектом. Человек, которого в буквальном смысле превратили в хищника. Оборотень. Вот кого вы сделали из живого человека и нарекли свое детище Лобо. Человек-волк. Только превращение не такое, как в сказках. Ужасное и жестокое. Насильственное. Методики, признаю, не разгадал. Но, думаю, все тут, в сейфе. В этих папках. Я прав?

— В некоторой степени. Очень близко подошли, Андрей. Каюсь, проговорился. Только ведь вчера вы этого не поняли. Правильно?

— К сожалению. А то бы действовал иначе.

— И капитан Сомов остался бы жив. Дальше паскудить мир. — Нещерет снова развел руками. — Видите, как все непросто. Когда же вы догадались и сделали верные выводы из так неосторожно сказанного мною?

— Не все сразу. — Теперь Андрей сам чувствовал потребность разложить все по полочкам, потому сосредоточился, чтобы не растекаться мыслью и выделить только основное. — Говорю же, фрагменты. Сегодня днем я встретил в лесу человека, который рассказал, как бежал из какого-то секретного немецкого лагеря. Тут, неподалеку. Бомбили, он воспользовался…

— Припоминаю, — подтвердил Нещерет. — Идиотская тогда вышла ситуация, немцы потом разбирались. Оказывается, местные партизаны провели радиоигру. Позволили перехватить в эфире координаты лагеря, где якобы будут ожидать самолет с «большой земли». Немцы решили превентивно ударить туда с неба. Так совпало, что взятые наобум координаты едва не навели на наш объект. Война, бывает. Потому не свернулись и не эвакуировались, Андрей, как планировали сразу. Значит, кто-то таки убежал. Жаль, думали, всех выловили.

— Не всех. Из того, что мне рассказал счастливчик, напрашивался ключевой ответ. Немцы на объекте в лесу, вот где мы сейчас находимся, проводили тайком какие-то серьезные эксперименты над людьми. Традиционно использовали для этого пленных. Отбирали исключительно высоких крепких мужчин. Хорошо кормили, возвращали им надлежащую физическую форму. А потом они один за другим начинали исчезать вот в этом блоке. Их водили к человеку, которого все называли Gott — Бог. Однако я и дальше не связывал эту историю с вашими словами. Даже близко не догадывался, что это могли быть за эксперименты. Фашисты на этом давно руку набили, фантазии хватает. А потом познакомился наконец с Игорем Вовком.

— Что это дало? Тоже вам помог?

— Очередная подсказка. Игорь рассказал мне страшные истории о нападениях оборотней на людей. Не теперь, еще прошлой осенью. Когда тут немцы стояли. И приблизительно в то же самое время, когда счастливчик-пленный удачно сбежал с секретного объекта. То есть опыты над людьми тут уже проводили. И связь напрашивалась прямая: подопытные в лесу и хищнические нападения в окрестностях Сатанова — одна цепочка. Причина и следствие.

— Почему такая параллель?

— Антигены в слюне так называемого оборотня…

— Вы запомнили слово.

— Оно короткое и простое. Тем более что суть не в терминах, а в их значении. Генетическое отличие, Антон Саввич. Когда напали на медсестру Любу, я гнался за человеческим существом. Предполагаем, чудес не бывает, как и оборотней. Следовательно, имею дело с человеком, в чьей слюне каким-то непонятным образом оказались чужеродные частицы. Долго думал, как это возможно. Когда услышал про объект в лесу, допустил эксперименты над живыми людьми. Позже узнал, что так называемые оборотни пугали и грызли народ около Сатанова и раньше. Все, картинка почти сложилась.

— Почти? Вам все-таки чего-то не хватало?

— Вас, Саввич. Ваших знаний, вашего опыта. Вашего удивительного и рискованного доверия мне.

— В чем риск?

— В наше время не принято доверять людям, с которыми мало знаком. Тем более когда идет война и неизвестно, скоро ли конец. Вы знали про антигены. Вы не боялись обсуждать со мной, офицером милиции, темы, за которые другой немедленно бы завел на вас дело и расстрелял бы от греха подальше. Мне до последнего казалось, что вы просто ходите очень близко к истине. Но точно так же, как и я, не имеете фрагментов для целостной картины. Перед тем как пойти сюда, на разведку, решил серьезно поговорить с вами. Рассказать, о чем узнал. Посоветоваться.

— Передумали?

— Догадался, что вы не приведете меня к Готу. Потому что с высокой вероятностью Гот — это вы сами, доктор Нещерет.

— Интересно. На чем же, как говорят, прокололся?

— Волчонок, — спокойно и в то же время победно произнес Андрей.

— Волчонок?

— Щенок, с которым играют дети во дворе Катерины Липской. На кусте, вы же знаете, я нашел клок волчьей шерсти. Так, будто зверь бежал и зацепился. После того мы с вами пришли к крамольному выводу: на вашу медсестру, а значит, и на всех других нападало существо, способное быть то человеком, то волком. Точнее, Саввич, вы подтолкнули меня к этой мысли. И вас, как я понимаю сейчас, это изрядно радовало. Вы убедили меня, материалиста, в способности человека становиться волком. И наоборот.

— При чем тут волчонок? — спросил Нещерет сухо.

— Катерина Липская подобрала его в лесу. Пожалела, принесла домой. Кстати, теперь у меня сильное подозрение, что его маму-волчицу убрал ваш любимец Лобо. Но не в том дело. Катерина по вполне понятным причинам старательно прятала волчонка от чужих глаз. Даже называла его песиком. Кроме вас, Саввич, никто его не видел. Вы тоже, наверное, увидели случайно. Но вы единственный посторонний, кто знал, в чьей хате поселился настоящий хищник, пусть и маленький.

— Ну и что?

— Когда я взялся за дело тщательно, ибо у меня на то были свои личные причины, вы наведались к Липской. Больше негде взять клочок волчьей шерсти. Могли найти убитую волчицу раньше Катерины, в конце концов. Да и линяют звери в эту пору.

— Для чего это мне, по-вашему?

— Вы бы не оставили намерения подбросить мне это доказательство, пусть непрямое, существования волка-оборотня. Я должен был наткнуться на волчьи следы. Не в тот раз, так позже. И все равно нужно проверить. Вот когда я вспомнил наш разговор в морге. Ваши намеки на возможность превращения человека в волка и назад. Басня перестала быть таковой. Приобрела новый смысл. Стала подсказкой, которую вы вряд ли хотели мне дать, по крайней мере там и тогда. Круг замкнулся.

— Потому вы примчались ко мне и рассказали про секретный немецкий объект в лесу, на который собираетесь отправиться?

— Поделился тайной, вы абсолютно правы. Что я вам еще сказал? Что собираюсь разведать сам, а потом — привести туда отряд карателей из НКВД. Показать — вот где нужно искать убийцу капитана Сомова. Пусть бы они сушили себе мозги. Зато местное население, которое и так натерпелось страху, избежало бы риска карательной зачистки. Это я на ходу придумал. Для вас. Вы мне не возражали. Но раз вы тут — купились. Шли за мной, правда?

— Не той дорогой, — произнес Нещерет после короткой паузы. — Вас должно было задержать минное поле. Не ахти какая ловушка, но хоть что-то… Я же собирался встретить вас тут. Хотел увидеть, как вы наткнетесь на Лобо.

— Желали моей смерти?

— Андрей, вы свидетель. Рано или поздно я придумал бы, как открыть сейф. Взял бы свои записи. И вместе с Лобо убрался бы прочь отсюда. С таким охранником мне не страшны карательные отряды. Так или иначе попробовал бы пробраться ближе к фронту.

— К немцам?

— Еще дальше. Я убедился: мои знания — не для них. Точно так же, как не для ваших коммунистов. Есть другой, более благодарный хозяин. И искать его, поверьте мне, пришлось бы не так долго. Все это, — он кивнул на сейф, — не должно попасть в те руки, в которые я не хочу их отдавать. Обжегся о Сталина, разбил лоб о Гитлера. Их сущность одна, Андрей. Правда, «Полнолуние» мне на самом деле помогли реализовать немцы. Большевики расстреляли бы. К тому, собственно, и шло.

— «Полнолуние»?

— Название моего проекта. Личного. Скромно и многозначительно. Наверное, вы хотите послушать. Вы все, — Нещерет взглянул также на притихших, будто любопытные дети, Вовка и Теплого. — Ну, вы имеете на это право. Раз пришли сюда и справились с Лобо. Все любят сказки. Особенно волшебные и страшные, про чудовищ. Только «Полнолуние» — не сказка. Точнее, — он снова выдержал паузу, в этот раз театральную, — та самая сказка из радостной и бодрой советской песенки, которую следует делать былью. Знаю, времени не так много. Потому постараюсь не растягивать. Только то, что вам стоит знать, чтобы понять «Полнолуние». И почему меня тут называли Готом. Богом. Это же не я сам о себе придумал.

Пока доктор говорил, по привычке время от времени переступал ногами. Устал стоять на одном месте, немели ноги — Левченко помнил это.

Так что ничего удивительного и тем более подозрительного не было в том, что Нещерет передвигался в правую сторону, невольно обходя сейф сбоку. Для удобства Андрей так же двигался в унисон с ним маленькими приставными шажками — просто чтобы не вертеть головой во время разговора.

Сейчас он уже меньше обращал внимание на Игоря Вовка, который молча слушал.

Тем более что все они, включая бывшего хозяина этого лесного логова, перестали следить за Георгием Тепловым. Тот же молчал. Внимательно слушал. И перемещения Левченко позволили ему вскоре оказаться у Андрея за спиной.

В темноте скудный свет фонарика ничего не решал.

2

— Мне посчастливилось родиться в Харькове.

«Мне тоже», — чуть не вставил Левченко. Но решил воздержаться. Не хотелось говорить Нещерету, что они, оказывается, земляки. Вместо этого поинтересовался:

— Почему?

— Потому что доктор Иванов, тогда еще не знаменитый профессор, узнал, что я не просто харьковчанин, а еще и учился там в университете. Потому без колебаний взял меня к себе ассистентом. Илья Иванович доверял харьковской школе, сам окончил тот же университет. У нас только восемь лет разницы, немного. Но я все равно называл его на «вы». Тут плохо видно. Но догадываюсь, у вас, Андрей, непонимание на лице. Вы же не слышали о профессоре Иванове, правда?

Фамилия очень простая, даже в значительной мере безликая. Кто знает, предположил Нещерет, вдруг именно оно побудило в свое время типичного русака, уроженца Курской губернии, заявить о себе чем-то громким и необычным. И главное — дерзким до чрезвычайности. Иначе трудно объяснить, почему биолог Иванов решил посвятить свою жизнь делу выведения новых пород животных.

А позднее — новых людей.

— Когда он скрещивал зебру с ослом или зубра с коровой, все, кто следил за процессом, были в восторге, — вспоминал Нещерет, голос завибрировал ностальгическими нотками. — Считалось, что это очень перспективное направление в животноводстве. Российская империя, какой бы дремучей она ни была, в начале двадцатого века тоже постепенно вставала на рельсы прогресса. Посмотреть на опыты Ильи Ивановича приезжали со всей Европы. Было паломничество, Андрей, — он почему-то продолжал обращаться только к Левченко. — Если преувеличиваю, то разве что немножко. Можете мне поверить, Иванов мог иметь мировой успех. Если бы не революция и изменения в мировом порядке. Хотя именно большевики дали нам всем шанс воплотить в жизнь дело, которое должно было увенчать карьеру Ильи Ивановича как ученого. Только они же тот шанс бесславно погубили. Помните слова Тараса Бульбы, Андрей? Я тебя породил, я тебя и убью.

— Когда-то читал. Только вы перепрыгиваете с пятого на десятое, Саввич.

— Так я закончу, а вы не перебивайте! — Он даже слегка прикрикнул, отодвинувшись при этом еще на несколько сантиметров вправо. — Хочется же не заморачивать вас ненужными подробностями. Только то, что нужно знать всем для понимания. Словом, Иванова вдохновили успехи со скрещиванием животных. И он решил идти дальше путем Творца — вывести новую человеческую породу.

Сам Нещерет в те времена тоже подумывал об этом. Только не хотел рассказывать профессору, чтобы тот не поднял его на смех. Правда, он подозревал — мыслит с Ивановым в одном направлении, потому что видел у него в кабинете рядом с научными работами, изданными на разных языках, экземпляры «Франкенштейна» Мэри Шелли и «Острова доктора Моро» Герберта Уэллса. К истории о попытке исследователя создать человека из кусков мертвой плоти Нещерет относился скептически, но произведениями Уэллса искренне восхищался сам, и то в достаточно зрелом возрасте. Если бы кто сказал Иванову, что им доведется встретиться лично, доктор не поверил бы. Но это случилось: незадолго до краха Российской империи писатель с мировым именем специально приехал в Советский Союз.

— Начинали мы хорошо. — Судя по интонациям, воспоминания приносили искреннее удовольствие. — Кстати, снова помог писатель, пролетарский, Максим Горький. Коммунистической верхушке, честно говоря, было не до того, у них Ленин умер. А тут еще сумасшедший старорежимный профессор пишет в наркомат образования письма. Они приходили на имя Луначарского, а тот как-то рассказал о них Горькому. Писатель тогда жил в Сорренто, в Италии, с большевиками поссорился, а к новой стране только присматривался. Вы читали Горького?

Левченко ничего не читал — не тянуло.

— Кое-что, — произнес вслух.

— Ну, вряд ли, Андрей, вы обратили внимание на его маниакальное, иначе не скажешь, увлечение теорией «нового человека». Она должна, по мнению Горького, рано или поздно появиться именно в новом обществе. Потому, как сказал потом профессор, встрепенулся. Так и сказал, потому что ездил к Горькому за поддержкой. Двадцать лет назад в Европу можно было ездить намного свободнее и без смертельных для себя последствий… Хорошо, закончу: Горький написал Луначарскому, что ему как литератору было бы интересно создать очерк о том, как в молодой стране Советов выводят новых граждан.

— Помню. Вчера вы тоже что-то говорили про безумные теории, с которыми носились ученые именно два десятка лет назад.

— Если бы только ученые, Андрей! Вы молоды, не помните, но тогда чуть ли не вся Европа этим заболела! Иванову следовало поделиться своей теорией про скрещивание человека с животным. Статьи на основе его выступлений только начали публиковать — а советские журналы уже печатают первые произведения про опыты над людьми! Думаете, история о голове одного человека, пришитой к телу другого, — выдумка? Читали товарища Беляева?[17]

— Не успел взять в библиотеке. Хотя Полина Стефановна меня записала.

— Вы напрасно не читаете.

— Некогда, — Левченко вздохнул. — Зато вы, кажется, перечитали. Да еще и в зрелом возрасте, сами говорите. Захотелось сделать так, как сказочники придумывают в книгах?

— Книга — модель мира, Андрей. Каждый, кто мыслит, рано или поздно захочет увидеть любимую историю настоящей, ожившей. Дайте закончить, не перебивайте больше!

Иванов и сгруппировавшиеся вокруг него ученые начали с приматов. Обезьяны и люди, по мнению профессора, очень близкие виды. Нещерет не ездил с ним во Французскую Гвиану, где экспериментатор провел первые оплодотворения самок шимпанзе человеческой спермой. Зато, когда опыты переместились в Сухуми, он все время был рядом. Именно тогда и предложил Иванову не останавливаться и подумать над тем, как из животного сделать человека.

— Конечно, не в буквальном смысле скрестить пса с человеком и посмотреть, что из этого выйдет, — он входил в раж. — Я вообще о таком не думал, пока тот самый товарищ Беляев не придумал свою новую историю, про человека-амфибию. Больному ребенку для спасения пересадили жабры молодой акулы. Мальчик вырос и стал жить под водой так же свободно, как ходил по земле. Человек-рыба, на самом деле нет ничего невозможного. Он же в теории стал вдвое сильнее, приобретя новые способности. Мы говорили об этом с Ивановым, тогда же впервые вспомнили о воинах-волках. Тоже, кстати, из книжек, до сих пор не вспомню точно, где прочел.

Когда-то, пояснил Нещерет, в древних культурах, слова «воин» и «волк» считались тождественными. Исполняя перед боем ритуальные танцы вокруг костра, бойцы надевали на себя собачьи или волчьи шкуры. Посвящение в мужчины в племенах включало в себя охоту на волка: выследив и убив собственными руками своего первого хищника, молодой воин должен был принести старшим его шкуру. А еще воины время от времени проходили через превращение в волков. Конечно, только в своем воображении, потому что одурманивали себя разными наркотическими веществами, которых дикая природа поставляла знающим людям достаточно.

— Когда мы начали работать над «Полной луной» здесь, использовали это в комплексе, — объяснил охотно. — Хирургическое вмешательство — это одно. Каждый из них должен был почувствовать себя волком. О гипнозе не могло быть и речи, никто из моих ассистентов этим искусством не владел. Да и могли обойтись. Средств хватало.

— И что, у вас вышло?

— Вы же видели Лобо. Не идеальный результат, было над чем работать. Не хватило времени. Как я понял, когда идет война, заниматься долгосрочными научными проектами не стоит. Немцы хотели быстрого результата. Думали, суперсолдат, воинов-волков, сразу можно ставить на производственный конвейер. И посылать на фронт, именно так планировалось. Даром я убеждал, что быстро такие дела не делаются. От меня требовали невозможного за короткое время. И этим загубили все на корню. Так же, как в свое время большевики.

— А что с большевиками не так?

— Андрей, не разочаровывайте меня! С ними все не так! С нацистами тоже, они просто младшие братья коммунистов. Вот почему я собираюсь искать выходы на другие страны. Благо знакомства в Европе остались, бывал с профессором во Франции, в Италии, в Сухуми к нам наведывались британцы.

— Где вы собираетесь этих знакомых найти сейчас?

— Я слушаю радио, Андрей. Сводки Информбюро. Вы их тоже слушаете, их все слушают каждый день. Но не так, как я. Этим летом открыт второй фронт в Европе[18]. Это может означать, что немцев теснят со всех сторон. А еще — Европа и Америка теперь союзники товарища Сталина. Значит, нащупывать контакт с теми, у кого с большевиками общий враг, пока безопасно. А я, поверьте мне, смогу это сделать.

— Скоро?

— Скорее, чем вы можете себе представить, Андрей. Мне есть с чем к ним прийти. И они точно ничего не испаскудят. Хотя дело нашего профессора коммунисты загубили и уничтожили именно из-за них.

Опыты группы Иванова по скрещиванию человека и обезьяны не были большой государственной тайной. Наоборот, они привлекали внимание граждан, а среди женщин даже нашлись добровольцы, желающие оплодотвориться семенем самца шимпанзе. Гром грянул внезапно. Французская пресса проиллюстрировала статью про эксперименты Ильи Ивановича изображением обезьяны, давая понять западным читателям, кем является новый человек в СССР. И какими гражданами коммунистическое руководство собирается вскоре заселить свою огромную территорию. Правильно, писали журналисты, ведь примат — послушный исполнитель. Его можно держать в клетке или в стаде, особенного ухода не требует, способен выполнять примитивную тяжелую работу.

Когда об этом доложили Сталину, он взбесился. Работы в Сухуми велели немедленно свернуть, сам Иванов попал под арест, потом — суд и ссылка. Звание и должность сохранили, несколько последних лет жизни работал в Казахстане и умер своей смертью. Перед этим предупредил бывших коллег и учеников, чтобы держались от него подальше. Тогда Нещерет, как выяснилось позже, оказался чуть ли не единственным, кто воспринял совет профессора буквально.

А именно — воспользовался случаем. Правдами и неправдами попал в состав делегации ученых-медиков, которые ехали на конференцию в Берлин, тогда еще дружественный советской власти. И сбежал на Запад, за что, как узнал намного позже, его проклинали коллеги: ведь делегацию срочно отозвали, таскали в НКВД. А после убийства Кирова[19] начали забирать и сажать как потенциальных шпионов.

— Видите ли, Андрей, я вовремя убрался прочь. Но потом долго носился со своими идеями. — Нещерет вздохнул. — Понимаете, как один из ассистентов и соратников Иванова я был интересен. Но как только заводил разговор о возможности превращения человека в животное, на меня смотрели как на сумасшедшего. Немцы меня в основном терпели, потому что заступались известные ученые. Причем те, кто верно служил Гитлеру. Когда началась война, меня как славянина вообще направили в Польшу. Не знаю, может, уничтожили бы, когда Гитлер напал на Сталина. Только вдруг вспомнили о моих теориях. Желание получить воинов-зверей, воинов-волков, суперсолдат, перевесило все предубеждения.

3

Он еще долго вспоминал, как испугался, когда к нему на варшавской улице подошли двое в гражданском, показали жетоны СС и велели садиться в машину.

Произошло это в феврале прошлого года. Тогда Красная Армия победила немцев под Сталинградом, пошла в наступление, дошла до Харькова и начала освобождать Донбасс. Нещерет, хоть и успел за эти годы доказать собственную преданность рейху и фюреру, имел такие себе птичьи права в генерал-губернаторстве, работая в Варшавском университете. Его считали агентом гестапо, что не соответствовало действительности, так что старались при нем сомнительных бесед не вести. Однако сталинградское поражение немцев на короткое время избавило поляков от осторожности. Так Антон Саввич услышал краем уха про наступление советских войск. Он догадывался, что коллеги наверняка читают подпольные листовки или даже где-то тайком слушают другое, не немецкое, запрещенное радио.

С начала войны с СССР на него написали уже три анонимных доноса. Всякий раз говорилось, что профессор имеет связи с движением сопротивления, а как-то еще и указали — причастен к укрытию евреев. В каждом случае после проверки Нещерета отпускали, а он потом ловил на себе взгляды тех, с кем работал вместе. Догадывался: так мстили за колаборанство. Со своей стороны никогда никаких подозрений не озвучивал, хотя бы из-за опасений, что тогда убьют как предателя.

Антон Саввич смекнул, что на него снова накатали анонимку, испугался. Ведь обстановка на фронте для немцев неблагоприятная, значит, подозрительность растет в геометрической прогрессии. Врагов, тайных агентов нужно выявлять активнее. И не только коммунистическая, но и гитлеровская практика показывала: методы одинаковые, шпионом сделают кого угодно.

Офицер СС, к которому его привели, успокоил, удивил и порадовал одновременно. Сразу, без предисловий, показал Нещерету копии его статей на тему возможности усовершенствовать человеческую породу. Спросил, не фантазии ли это и сможет ли он реально, при наличии всего необходимого, воплотить их в жизнь. Прежде чем доктор ответил, офицер дал ему рукописный отчет одного из агентов, датированный июлем сорок первого года. Фамилию предусмотрительно закрыл. Но Антона Саввича совсем не интересовало, кто из присутствующих на его публичной лекции мог написать такой развернутый доклад. Он не собирался отрицать свои слова и тем более стыдиться их.

Ведь в те дни, на волне тотального патриотического подъема немцев, решил чуть ли не впервые изложить свою теорию о превращении людей в суперсолдат по собственной оригинальной методике. Небольшое войско способно будет побеждать на фронтах, а в тылу противника от них будет даже больше пользы — их задача дополнительно сеять страх. Оказывается, у хозяйственных немцев ничего не пропадало, каждое слово бралось на учет, а самая безумная идея фиксировалась.

— Мне поставили задачу начать создание солдат непобедимой армии, — объяснил Нещерет, при тусклом освещении наблюдая удивление на лицах слушателей. — Или я отвечаю за свои слова и берусь за это, или… Сами понимаете. Название проекта родилось там же, в том кабинете. Я предлагал создавать воинов-волков, это дань древней мифологии. Слово за слово, вспомнили оборотней, вервольфов. В арийской мифологии культ волка, знаете вы это или нет, занимает особенное место. К тому же войну с Советским Союзом они начали в одна тысяча девятьсот сорок первом году, а это — год Волка по какому-то там календарю, не скажу сейчас точно. Оборотень становится активным в полнолуние. Вот вам и «Полнолуние». Просто, со вкусом и актуально.

— А ты, часом, не больной, лепила? — вырвалось у Теплого, он наконец не выдержал.

— Меня спрашивали об этом люди поумнее вас, — парировал он. — Я закончу, потом отдельно объясню, если вопросы будут мудрее. Так вот, на самом деле я мечтал о таком предложении почти двадцать лет. Иванову, моему учителю и другу, не удалось блестяще завершить карьеру ученого. Сталин его фактически уничтожил. Мне открыл «зеленую улицу» Гитлер. Думаю, знал про «Полнолуние», подобные идеи без его личного одобрения не воплощаются. Потому мне дали возможность быстро собрать группу медиков, привезли сюда, тогда еще в рейхскомиссариат «Украина». Лагерь на тот момент уже оборудовали, хотя я называл это место исследовательской базой. Теперь и я, по примеру Ильи Ивановича, имел в своем распоряжении то, что он получил в свое время в Сухуми.

За человеческим материалом задержки не было. Лагеря для пленных давали богатый выбор. Главное требование — высокий, даже богатырский рост, природная сила и статность. Ослабевших и раненых интенсивно лечили и откармливали, возвращая утраченную форму. А потом каждый попадал к Готу — так прозвали доктора после того, как эксперименты начались.

— Вам людей не жаль было, Нещерет? — сухо прервал его в этом месте Левченко, уже не имея никакого желания называть его, как раньше, Саввичем — слишком доверительно, по-домашнему. — Вы же не любите коммунистов, а чем от них отличаетесь? Дать людям умереть, по-моему, гуманнее.

— А вы хотите умереть, Андрей? — Теперь с ним говорил уже совсем не тот несколько чудаковатый немолодой доктор, даже сходство с актером Черкасовым куда-то пропало, просто он наконец перестал играть роль. — Новая жизнь, жизнь в новой форме, более совершенной, как по мне, всегда лучше, чем внезапная смерть. Вовк, вы, кажется, сидели в лагере. Я вычислил это, когда вы приходили ко мне, потому что за последний год видел узников почти каждый день, узнаю вашего брата по стандартному набору симптомов. Были же, скажите?

— Что с того? — подозрительно спросил Игорь.

— Признайте: за колючей проволокой, лишенный свободы, сидя в голоде, грязи и собственном дерьме, человек все равно выберет лишний день жизни, а не немедленную смерть. Так или нет?

— Я бы не лег к вам под нож. Дайте мне хоть десять жизней.

— Это вы сейчас так говорите. На самом деле вам ничего не предлагали. Но вы бы мне и не подошли. Воином-волком вас не создала природа. Вот Теплый, как я уже говорил, пригодился бы. Так возвращаясь к нашим баранам: не разыгрывайте моралиста, Андрей. Защищать коммунистическую мораль вам не идет.

— Эксперименты вашего Иванова — преступление. Только там хоть люди вызвались сами. Вы пошли дальше — уничтожали пленных.

— Без их разрешения, хотите сказать? Договаривайте, Андрей, договаривайте! И поверьте мне: из десятка пленных, которым я объяснил бы, что требуется, девятеро согласились бы наверняка. Человеческий материал, ничего не поделаешь. Всегда есть процент тех, кому лучше всего пожертвовать собой ради науки.

— Люди попали в плен, потому что воевали. Жертвовали собой ради победы над врагом.

— Значит, все равно готовы приносить себя в жертву! — сделал Нещерет категоричный вывод. — И дайте, наконец, закончить!

Методика предусматривала пересадку человеку желез волка. Оказалось, в распоряжение Гота трудно предоставить волчью стаю. Для первого этапа, как сказал сам Нещерет, для старта, хищников брали в Берлинском зоопарке и специально отлавливали в лесах. Решить проблему можно было со временем, выращивая в специальных клетках волчат. Но задание Нещерету и подобранной для него группе поставили не для того, чтобы долго ждать.

Первые результаты он должен был дать быстро. Немецкие кураторы слушать не желали его объяснений, что железы должны прижиться, а процесс трансформации — начаться постепенно. К тому же двое первых подопытных умерли, потому что чужеродные железы вот так сразу не хотели приживаться. Начиналось воспаление. После этого Нещерета привезли в Ровно, где ожидал знакомый уже офицер СС. И он должен был четко ответить на один вопрос: имеет ли эксперимент реальные перспективы или в тяжелое военное время профессор-чудак обманывает фюрера, играя в бессодержательные псевдонаучные исследования.

Тогда Гот испугался не на шутку, прекрасно понимая, что его ожидает. Но страх придал сил и сообразительности. Нещерет решил ускорить процесс, применив в комплексе все те методики, которые имел намерение внедрять постепенно, экспериментальным путем.

— Я согласился в дальнейшем вживлять подопытным железы диких собак. С ними складывалось лучше, хотя все равно экземпляров не хватало. — Теперь он говорил спокойно, взвешенно, будто пересказывал больному диагноз или преподавал студентам новый учебный материал. — Кроме того, им вводили стероиды — еще профессор Иванов начал исследовать, как можно получить их из семенников шимпанзе. Я же использовал для их основы волчьи и собачьи половые железы. Также мы регулярно накачивали наших воинов гормонами, для общего увеличения массы тела. Но не менее важным было убедить самих подопытных, что они стали волками. Тело человека не превратится на наших глазах в тело волка, даже если подследственный станет на карачки и завоет на луну. Лучше всего, если каждый из них внутренне почувствует себя сильным и безжалостным хищником.

— Я понял наконец, — произнес Левченко. — Вы убивали в людях, здоровых сильных мужчинах, личность как таковую.

— Разве не это лежит в основе каждого из режимов, которые сейчас ведут кровопролитную войну? — Удивление Нещерета было искренним. — Я пожил при Сталине. Пожил при Гитлере. Оба лидера взяли курс на создание нового человека, новой человеческой породы. Мне скоро шестьдесят пять, Андрей. Я застал все эти изменения в достаточно зрелом возрасте. Да еще и чего-то достигнув в жизни. Имею право делать какие угодно выводы. Потому считаю мои эксперименты с изменением человеческой природы хотя бы честными. Это уже потом, как дополнительный метод, применяли искусственное провоцирование психозов.

Левченко перестал удивляться.

— А это для чего?

— В психиатрии так лечат навязчивые идеи. Искусственно вызывается лихорадка, организм начинает трясти. Что-то типа кризиса во время тифа, испанки или чего-то подобного. Когда человек в таком состоянии, ему можно изменить всю психологическую установку. И, придя в себя, выйдя из забытья, такой человек просыпается уже волком.

— Как вы это делали?

— Серные уколы, — произнес Нещерет, продолжая сохранять спокойствие. — Сера в масле, есть такое средство.

Андрея передернуло.

— Теперь ясно, почему они так кричали. Представляю себе дикую боль от серного укола… Нещерет, вы, похоже, знаете ответы на все вопросы. Как вы думаете, почему я вас до сих пор слушаю?

— Потому что вам интересно, — ответил тот просто. — Вы же никогда за всю свою жизнь не слышали и не видели ничего похожего. Человеческое любопытство, Андрей. Вот что в свое время помогло Иванову получить добро на свои эксперименты. К сожалению, пока идет война, удовлетворить это любопытство ни у кого не хватает времени. Чувствую, что незнакомые термины уже утомляют, особенно вашего Теплого. Подробно, поэтапно, по шагам все описано в тех документах, которые в сейфе. Я лично вел каждого, зафиксированы всякие индивидуальные особенности. Лучше поясню, почему вдруг настал крах.

Людей-волков Нещерет на самом деле видел непобедимыми воинами. Силы придавали гормоны и измененная психика. Именно на этот эффект он делал особую ставку. К тому же у некоторых начинали приживаться железы. Которые на выходе, по результатам сделанных прямо тут, в лаборатории, анализов являли собой совсем иной биологический материал, чем раньше. Когда его подопечные еще были людьми и считали себя такими.

Все пошло кверху дном, когда кураторы начали выпускать подопытных за пределы лагеря.

Они — хищники, слышал Гот в ответ на протесты. Если не найдут выхода для своего желания убивать, которое им тут привили искусственными методами, начнут грызть друг друга или нападать на персонал. Придется их уничтожать, что означает — перечеркнуть приложенные усилия. В целом кураторы из СС довольны результатами, однако хотелось наконец проверить, как же это действует.

Вот с какого времени в окрестностях Сатанова начали находить жертвы тех, кого и без того перепуганные оккупационным режимом люди считали оборотнями.

Почему появление изуродованных тел прямо связывали с полнолунием, а также почему воины-волки преимущественно терзали жертвам горло, у Нещерета до сих пор не было ответов. Вместо того сразу же после первых «прогулок» своих подопечных он понял: войдя во вкус, в полной мере почувствовав себя охотниками, они уже не остановятся. И станут чем дальше, тем более неконтролируемыми.

— К сожалению, Андрей, те выдумщики, которые всякий раз прописывали подобный грустный финал, начиная от уважаемого мною Герберта Уэллса, были правы, — вздохнул доктор. — Они давали волю фантазии, придумывая невероятные истории. Зато концовки преимущественно похожи и отвечают жизненной правде: творение рано или поздно нападает на своего творца. Подопечных, тех, кто выжил, оставалось тут семеро. Кураторы решили временно свернуть эксперимент. И дальше обдумывать, какую пользу рейху может принести разрушительный потенциал моих воинов. Но снова вмешалась война, теперь уже окончательно.

— Как?

— Наступление, Андрей. Стремительное наступление Красной Армии. Наш объект подлежал ликвидации. Насколько я знал свою судьбу, меня собирались переправить в Дахау, в концлагерь. Там нужны были мои знания. Немцы же не переставали исследовать человеческую природу… Однако случилось непредвиденное. Никто не ожидал, что наши подопечные почувствуют опасность. — Нещерет в который раз за все время вздохнул. — Они уничтожили здесь всех. Тем самым, по удачному стечению обстоятельств, они помогли сохранить сейф, который хотели взорвать, вместе с документацией. Воины-волки вырвались из блока, где их держали, и доказали плодотворность и результативность моих экспериментов. Конечно, все это нуждается в усовершенствовании. Но начало положено.

— Вы хотите сказать, — у Левченко внезапно перехватило дыхание, — в этом месте… этом логове… стая?

— Если трое — стая, тогда да. Надзиратели открыли огонь. Трое погибли. Меня спас Лобо. Из всех он единственный оказался в некоторой степени управляемым. То есть на самом деле перспективный, удачный экземпляр. Максимально приближенный к образцу, который я хотел получить поначалу. Слушался меня, не делал лишнего без приказа. Других не удалось укротить до конца. Не знаю, почему Лобо ко мне привязался, а с остальными так не получалось. Потом. Мы отсиживались тут, в лесу. Недолго, у меня же были при себе документы на имя того, кем вы меня знаете. Когда сюда пришли красные, начался обычный бюрократический хаос. Такое бывает, как только одна армия отбивает у другой армии территорию и занимает ее. Это помогло стать врачом в маленьком поселке. Оставалось притаиться и ждать. Коротко — все. Наконец-то закончил. Есть невыясненные подробности, Андрей?

4

От услышанного голова шла кругом.

За короткое время Левченко накрыла такая волна информации, что он всерьез боялся захлебнуться.

Хотелось знать все. Нещерет таки был прав: любопытство перевесило какие-либо эмоции, прежде всего — праведный гнев. Андрей еще не определился, как же теперь относиться к Готу.

Кто он?

Или талантливый, одержимый своими безумными идеями ученый, который получил возможность воплотить их таким страшным способом.

Или спаситель, ведь благодаря ему опасность для Игоря Вовка и его жены Ларисы, исходившая от капитана Сомова, была ликвидирована.

Или все намного глубже? И тот, кого называли Богом, только доказывал таким сложным, рискованным, жестоким и опасным способом, к чему в реальности может привести желание владельцев изменить мир росчерком пера?

Переломить человеческую природу.

Создать того самого, воспетого в пламенных речах, нового, совсем нового человека. Который только выполняет приказы. И на выполнение конкретных приказов его можно настроить, будто радиоприемник на определенную волну.

— Вы прятали свою стаю тут? — проговорил глухо.

— Хотите — пусть будет стая… Сложнее всего было обеспечивать подопечных хоть какой-то человеческой едой. Впрочем, кажется, мне удалось в целом снизить их тягу к регулярному питанию. Но самое худшее было, когда они все-таки не сдерживали себя. Не удовлетворялись тем, что давал лес, и выходили, чтобы нападать на людей. Пришлось даже усыпить сперва одного, потом, после того как погибла Люба, — другого.

— Усыпить — это убить?

— Подопечных не убивают. Их именно усыпляют. Остался Лобо, с ним у меня не возникало хлопот.

— Мины и капкан сами ставили?

— Война кое-чему научила. Это я про мины. Сложно, но справился. Я же ученый, разобрался. С капканом помог Лобо. Приволок его откуда-то.

— Могли бы обойтись без капкана. И это тоже мне подсказка, чтобы знали.

— Что в этот раз?

— Вы часто наведывались в лес, к подопечным. Выследили Катерину Липскую, у нее была другая цель прогулок. Я потом тоже увидел ее. В том же месте, где и вы. Там гуляли ваши воины. И вы придумали: нужно отвадить оттуда Катю и вообще всякого, кто попробует зайти дальше. Расчет, скажу я вам, пятьдесят на пятьдесят. Мог удаться, навести на ложный след. Вы же не думали, что в эти края вернется человек, которого собирались превратить в оборотня, не выскользни он из ваших рук? Для того человека ваши ловушки оказались подсказками. Ну а я провел параллель между их появлением и вашим интересом к Липской. В частности, к ее лесным прогулкам. Потому что уже знал, что вы бываете у нее.

— У вас хорошая ассоциативная память, Андрей. Говорю вам как доктор, как ученый. Все?

— Та троица в лесу… Подельники Жоры Теплого… Наверняка они наткнулись на вашего Лобо случайно?

— Конечно. У меня просто не было возможности на то время натравить его на них. Но согласитесь, Лобо прекрасно сделал за вас работу! Между прочим, поверите вы или нет, это его первое боевое крещение. Он на самом деле лучший. Был лучшим. Ничего, у меня в записях есть все данные. Теперь знаю, как усовершенствовать свои эксперименты. Если бы дали больше времени, путем проб и ошибок я бы вывел ту породу, к которой стремился с самого начала.

— А привести воспитанника в Сатанов, натравить на Сомова?

— Решил быть полезным. Не удивляйтесь, действительно так. Каюсь, не подумал про последствия. Подразделение НКВД начнет прочесывать окрестности. Рано или поздно придут сюда. Главное — сейф, сохранить документы сейчас важнее всего. Это мой пропуск, Андрей. Моя индульгенция, если хотите. С ними я пойду далеко. Может… вместе? Все равно же сейф…

Левченко услышал подозрительное движение за спиной с опозданием на несколько секунд.

Этого хватило, чтобы Жора Теплый сильным ударом сбил с ног Вовка, который стоял к нему ближе, отступил назад, вглубь темноты, остановил окриком:

— Стрельну! На месте стоять всем!

Игорь стонал на полу — не ожидая нападения, упал на сломанную руку.

Андрей дернул правой. Со своего места даже при таком освещении он имел возможность если не убить бандита, то хотя бы зацепить пулей.

Жора выстрелил раньше него.

Правое плечо обожгло. Инстинктивно схватившись за рану левой рукой, Левченко уронил фонарик. Упав ему под ноги, тот чудом не разбился. Приземлился так, что лучик светил теперь вверх. Глаза успели привыкнуть к темноте, и Андрей видел, как Теплый пятится к выходу.

Обе его руки заняты.

Пистолет Вовка. Пока Левченко осматривал его повреждения, Жора воспользовался моментом и вооружился. Андрей же сразу после стычки с Лобо не учел такой возможности.

— МОИ БУМАГИ!

Левая рука Теплого прижимала к груди несколько украдкой добытых из недр сейфа картонных папок.

— МОЕ! — в отчаянии повторил Нещерет, сразу превратившись в большого обиженного ребенка, у которого забрали любимую игрушку. — НЕ ТРОЖЬ! НЕ СМЕЙ!

— Не гони, лепила! — огрызнулся Жора. — Там на всех хватит.

— Ты же ничего не разберешь там! — выкрикнул Левченко. — Мы договаривались, иди себе! Ствол забирай, черт с тобой! Брось документы!

— Не разберу, ага! — легко согласился Жора. — Зато я хорошо умею слушать. И услышал тут много интересного. Достаточно для того, чтобы прикинуть хрен к хвосту, начальник. Не разберу я — найдется тот, кто лучше кумекает. Не думай, лепила, у меня тоже есть концы. Выйду на кого надо, рано или поздно. Тут не деньги, начальник. Тут моя свобода.

— Какая свобода?

— Не кричи, лепила. Такая же, как и твоя. За одну такую папочку знающие люди там, — он кивнул вверх, — мне много чего простят. Поделись с ближним, лепила. И стойте на месте, считайте до ста. Пока, начальник.

Держа пистолет перед собой в вытянутой руке, Жора Теплый попятился назад, к выходу.

— НАЗАД! — Отчаянный крик Нещерета отразился от стен эхом. — НАЗАД! ОТДАЙ! ДЕРЖИТЕ ЕГО!

Левченко не мог даже предположить, насколько немолодой доктор может оказаться ловким.

Ровно настолько, насколько неосторожным.

— Стой! — теперь уже выкрикнул он, как только Нещерет рванул за Теплым по прямой — самое короткое расстояние. — Саввич, стой!

Грохнуло дважды подряд.

Доктор Нещерет, он же — Гот, он же — тот, кто представил себя на короткое время Богом, остановился на бегу. Сделал еще шаг, и третьим выстрелом Жора довершил дело.

Преследователь упал ничком, даже не ойкнув. Показалось — предсмертный крик просто застрял у него в горле.

— Будь тут! — крикнул Левченко через плечо Вовку.

Рана болела, но терпимо. Попасть в Теплого с такого расстояния он бы смог, если бы было лучше видно. Но из-за раны Андрею не удавалось держать правую руку ровно. Так что он переложил пистолет в левую, хотя владел ею не так уверенно. Ничего, при необходимости всегда есть шанс перехватить оружие двумя. Только бы Жора не успел убежать далеко. Отпускать его с миром Левченко не собирался.

Тело Нещерета попалось по дороге. Не обегал — перепрыгнул его, побежал на звук шагов, которые стремительно отдалялись.

Когда выскочил наружу, увидел: луна подыгрывает. Выйдя из-за туч, снова освещала территорию лагеря.

Застреленного Лобо точно посередине.

И Георгия Теплова, который, не оглядываясь, мчался к воротам, пересекая открытое место по прямой гигантскими прыжками.

Пробежав еще немного вперед, Левченко на краткий миг остановился, прикидывая, сможет ли отсюда достать беглеца пулей. Тут же понял: нет, с простреленным плечом даже с более близкого расстояния он вряд ли попадет в движущуюся мишень. Остановиться не требовал, не видел в этом никакого смысла. Жора останавливаться не собирается, не испугаешь его и другими угрозами.

Вместо крика Андрей злобно выругался ему вдогонку. Оставалось разве что продолжать преследовать, без особой надежды на успех погони. Наоборот, один на один силы были неравными. Мелькнуло: может, пусть бежит. Куда денется, все равно вряд ли убежит далеко, поймают.

Но именно эта мысль снова сорвала его с места, подтолкнула вперед. Потому что нельзя дать ему убежать. И не следует допускать, чтобы Теплого взяли живым. У него есть чем торговаться с органами. И тут украденные им папки с записями, в которых он точно никогда не разберется сам, играют второстепенную роль. Торгуясь, Жора сдаст с потрохами его, поставит под угрозу жизнь Игоря с Ларисой…

Бандит слишком много узнал за сегодняшний день, чтобы даже не попробовать его остановить.

Андрей поддал, на бегу выстрелив в воздух.

Оглянувшись, Теплый выстрелил в ответ. Не целясь, только показывая: готов огрызаться, лучше не подходить, оставить в покое.

Сцепив зубы, ни на что не надеясь, Левченко помчался за ним, решив действовать как на фронте — по обстоятельствам.

Они складывались не в его пользу. Жора стремительно вылетел за ворота, и когда сам Андрей поравнялся с ними и проскочил сквозь них, беглец уже достиг первых деревьев. Луна продолжала бесстрастно освещать погоню. Будто бы приняв сторону Левченко и подсказывая, куда бежит Теплый. И в то же время давая понять: она там, вверху, делает все, что в ее силах. Однако, стоит беглецу забежать за деревья, и разглядеть, и найти его будет непросто.

Левченко выстрелил снова.

Не добежав до лесной стены несколько метров, Жора остановился. Резко обернулся, поднял пистолет. Теперь луна неожиданно подыгрывала и ему. Так что Андрей дернулся в сторону, сбивая прицел — но пуля пролетела в опасной близости, сбив с головы фуражку.

Левченко снова выругался — больше ничего не оставалось.

Теплый, издеваясь, сделал ручкой. Обернулся, двинулся дальше. Снова бежал, но уже не так быстро, трусцой, понимая свое преимущество перед противником. Закусив губу, Левченко поднял и попробовал удерживать, как мог, ровно правую руку. Подложил под нее левую. Обе руки крепко сжали пистолет.

И все равно прицел сбивался.

Теплый сделал еще несколько шагов.

Палец Левченко плавно нажал спуск.

Рвануло.

Пистолетный выстрел не даст такого эффекта. Андрей от неожиданности даже повернул дуло на себя, чтобы убедиться — в руках у него ТТ и пистолет не превратился в этом странном месте в небольшую гаубицу.

На том месте, куда только что наступил ногой бандит Жора Теплый, в серебристом лунном свете опадала поднятая взрывом противопехотной мины земля.

5

— Ну?

Игорь стоял возле распахнутого сейфа, явно не зная, что делать дальше. Потому абсолютно бесцельно светил внутрь, разглядывая аккуратно сложенные картонные корешки папок. Приблизившись, Левченко только теперь спрятал пистолет в карман шинели, пощупал рану на плече, для чего-то поднес ближе к глазам испачканные кровью кончики пальцев. Он не спешил с ответом, и Вовк повторил, уже настойчивее:

— Ну?

— Что ну? — Андрей не сказал — выдохнул.

— Слышал — там рвануло.

— Жора. Кто-то мины ставит где попало. Кто-то ночью под ноги не смотрит.

— С концами?

— Ты бы как хотел? Между прочим, как наш товарищ Гот?

— Готов.

— Бог с ним. — Левченко улыбнулся: слишком забавно прозвучало, несмотря на ситуацию. — Мне во всем этом одна вещь осталась неясна…

— Только одна?

— Ага. Потому что во всем остальном я все равно сам не разберусь. Без поллитры.

— Мало.

— Если бы хоть это было. Не успел расспросить старика, как он, сучий сын, насобачился так аккуратно ставить мины. Да еще и научил свою маленькую стаю обходить заминированные места.

Вовк промолчал, потом осторожно откликнулся:

— Левченко, а Левченко?

— Чего тебе?

— Тебя правда сейчас больше всего волнует только это… саперное дело?

— Ну да. Остальное вроде в порядке.

— В каком порядке?

— В полном, Вовк. Ты разве еще не понял ничего? — Андрей снова шевельнул плечом, поморщился. — Зараза, перевязать нечем и несподручно. Одной левой не управлюсь. У тебя вон правая тоже. Хотя тебе на руку, — снова улыбнулся очередному внезапно рожденному каламбуру. — Алиби.

— Алиби?

— Так точно. Ты же сказался больным. Вот болезнь — упал пьяный, сломал руку.

— Почему пьяный?

— Поверят быстрее, Вовк. Меньше вопросов будет. Вот где у нас в Сатанове трезвый мужик мог так ухайдокать себе руку? Правда, лечить некому будет. Ничего, пришлют кого-то, пока Лариса может заняться.

— Опасно. Мы же вроде не знакомы…

— Познакомитесь. Сомова, вишь, нет. Виновных в его жестоком убийстве аж двое. Одного я выследил и героически застрелил. Другого будут собирать по кускам. Думаю, особо опасного преступника Георгия Теплова, которого разрешено убить на месте без суда при первом же случае, опознают. Никто по нему не заплачет. Вишь, за один день сколько преступлений раскрыто и преступников ликвидировано.

— Очень долгий день.

— О, мне тоже так показалось. Согласен, что у нас все складывается хорошо?

— Вроде, — Игорь пожал плечами, потом снова кивнул на сейф. — Остается понять, что делать с этим хозяйством.

— Я тебе и это объясню. — порывшись в карманах, Андрей нашел зажигалку. — Скажу тебе, Вовк, чего с этим хозяйством уже никто никогда не сделает. Ни советская власть, ни немцы. Новых людей по расписанным там схемам, инструкциям и подсказкам больше делать не будут. Никогда и нигде, хочется верить. Вываливай все сюда.

— Куда?

— А вот вали просто под ноги! Увидим, как оно горит.

Орудуя только левой, Вовк выгреб картонные папки и клетчатые тетради, опустошив все три полки сейфа. Замер, явно ожидая дальнейших указаний.

— Сходи глянь там, за периметром. Луна вроде полная. Даже если ошибаюсь, все равно хорошо видно. Найди, где там валяется Жора. У него при себе было несколько папок. Собери их. Или что осталось. Неси сюда. Тут ничего найти не должны.

— А если будут спрашивать, что было?

— Я откуда знаю? Теплый скрывался. Была у него какая-то там связь с Нещеретом Антоном Саввичем. Он же его застрелил, потому что встретились в условленном месте и чего-то не поделили. Моя версия, Вовк. Кому надо — пусть другую склепает. Я измучился сегодня. Ты прав, день слишком долгий. Шуруй.

Неловко развернувшись, Игорь пошел наружу.

Присев возле стопки сваленных в кучу бумаг, Левченко посмотрел на нее при тусклом свете фонарика, который до сих пор, на удивление, был жив. Потянулся рукой к верхней папке.

Взял.

Положил на колено. Потянул за тесемку, собираясь развязать.

Остановился.

Сплюнул.

Бросил назад, даже не разворачивая. Ничего не понимает, зачем голову морочить. Нужны ли ему такие знания, не решил еще. И не собирался думать об этом в будущем.

Экспериментов над людьми достаточно в этой стране и без «Полной луны».

Пусть будет так.

Щелкнула зажигалка. Огонек лизнул сухой картонный край, распробовал, быстро проглотил. Через несколько минут возле распахнутого сейфа чадило кострище, пожирая горячим огнем все гадкие тайны этого жуткого места. Которое так и не стало колыбелью новых людей.

Он сидел и молчал, когда вернулся Вовк, подбросил в огонь бумажные трофеи мертвого бандита Теплова.

Они какое-то время смотрели на огонь, стараясь не видеть что-то загадочное в сполохах, которые тенями отражались на облупленных, частично разрушенных стенах.

Дождавшись, пока все догорит, Андрей встал, разбросал сапогом пепел. Потоптался для верности на небольшой кучке. Легонько хлопнул Игоря по левому плечу.

— Айда. Нам тут делать больше нечего.

Территорию пересекли, не обменявшись больше ни одним словом. Уже когда добрались до места, откуда начиналась колея, Левченко спросил:

— Сам выйдешь из леса?

— Из тайги выходил. А что такое?

— Нас не должны видеть вместе. Насколько я себе представляю, вот эта колея выведет тебя через лес на ту сторону Сатанова, которая ближе к твоей хате. Мы же крюк сделали. Выберешься?

— Разберусь.

— Ларису я завтра найду. Сам понимаешь, услышанное сегодня должно в тебе умереть. Даже жене…

— Не маленький.

— Нещерет по возрасту был как мы оба, вместе взятые. А тоже язык чесался рассказать кому-то. Из-за этого прокололся. Потому для своего же спокойствия, Вовк, и для спокойствия жены с ребенком будь осторожен. Вообще, сейчас лучше затаиться. Кроме Сомова ты никому не нужен. Война, людей вокруг ищут. Целоваться не будем?

Игорь вдруг понял: впервые увидел Андрея только сегодня утром, однако знает, кажется, тысячу лет. Объятия вышли забавными и довольно неуклюжими — у обоих плохо действовали правые руки.

А потом Вовк исчез в темноте, растворился среди деревьев.

Поправив фуражку, крепче усадив ее на голове, Левченко и сам отправился в обратный путь.

Назад марш-бросок вышел на удивление скорым. Шел, не плутая, будто луна таки вела его сверху, указывая правильное направление. Выбрался туда, откуда они зашли, к остаткам старой стены, и только тогда взглянул на часы. Время будто бы двигалось стремительно и медленно одновременно: без четверти полночь.

Оседлал мотоцикл. Кое-как держа руль, запустил мотор.

Ехал не к себе в управу — к Стефановне. Что-то подсказывало: нужно именно туда, не ошибется.

Так и есть.

В окнах — свет. Возле калитки — «виллис», водитель за рулем, двое автоматчиков рядом. Увидев мотоцикл, все трое встрепенулись, солдаты схватили оружие наперевес. Левченко заглушил мотор, махнул левой рукой:

— Вольно, бойцы! Где тот, кого вы катаете, начальство?

Его провели внутрь. Сперва заметил бледное, озабоченное лицо Полины Стефановны. Только потом взглянул на гостя — невысокого, чем-то отдаленно похожего на хорька майора НКВД, который поднялся из-за стола ему навстречу.

И приготовился рассказывать ему свою, продуманную за время, пока шли по лесу, вполне правдивую версию событий.

Почему-то верил: пока его не выслушают, этот человек-хорек не даст команду карателям начинать то, за чем они приехали.

А луна за окном и дальше не пряталась за тучи. Светила, словно подбадривая.

И оставалась отныне и навсегда его, Андрея Левченко, главным и надежным сообщником.

Несколько слов от автора

Первый успешный эксперимент, в рамках которого у человека прижились трансплантированные от животного органы, провели в Беларуси.

В начале третьего тысячелетия, конкретнее — в середине так называемых «нулевых», в клинике Минска женщине пересадили ткани щитовидной железы кролика. Теперь больная может отказаться от заместительной гормональной терапии, в которой нуждалась после перенесенной операции — болела раком. Об этом миру сообщил профессор Белорусского государственного университета медицины Станислав Третьяк. По его словам, этот эксперимент над человеком был первым в мировой практике, завершившимся удачно.

Стечение обстоятельств невероятное. Упомянутую операцию провели ровно через шестьдесят лет после событий, описанных в романе, который вы только что прочитали. И, что самое интересное, почти восемьдесят лет спустя после того, как о реальности подобных экспериментов заговорили в Европе того времени. С подачи ученых, которые представляли новую, десяти лет не стукнуло, державу под названием Советский Союз.

Итак, рожденный только авторским воображением сюжет, который превратился в детективный триллер «Полнолуние» и, надеюсь, не заставил вас скучать, имеет под собой вполне реальную основу. И откровения вымышленного героя, доктора Антона Саввича Нещерета, — совсем не научная фантастика, не бред сумасшедшего и не сенсационная история, изложенная по публикациям «желтой прессы».

Профессор Илья Иванов существовал на самом деле. В середине двадцатых годов он даже был публичной, довольно популярной личностью. Его деятельность не засекретили, наоборот — эксперименты Иванова по созданию нового человека освещались в прессе того времени и даже снимались для документальной хроники. По непроверенным данным, именно фигура Ильи Ивановича и его неутомимая исследовательская деятельность подсказали Михаилу Булгакову идею повести «Собачье сердце».

Хотя следует признать: сюжеты об экспериментах над человеком, точнее, о попытках создать нового индивида в упомянутое время были чрезвычайно модными. Булгаков просто решил быть, говоря современным языком, в тренде. Но, в отличие от романов того же советского фантаста Александра Беляева, его повесть сразу запретили. Опубликовали только через шестьдесят с лишком лет после написания и закрепили успех одноименным фильмом — без преувеличения, блестящим. Не всякий даже сегодня читал повесть Булгакова. Однако мало найдется тех, кто не видел киноленту «Собачье сердце», не цитирует ее героя — профессора Преображенского и антигероя — Полиграфа Шарикова.

Ведь именно вымышленный профессор рационально, логично и категорично, каждым своим словом доказывает еще в момент написания, когда советской власти не стукнуло и десяти лет, почему ее не должно существовать. В то же время Шариков, превращенный его гением из дворового пса в человека, наглядно демонстрировал не только личный крах его творца, но и крах советской коммунистической системы, которая опирается на таких шариковых.

Большевики узнавали себя в Шарикове. Вот почему повесть Булгакова надолго запретили. Однако же романы Беляева и других, написанные на подобную тему, советская власть разрешала. При том что всюду эксперименты над людьми заканчивались трагически. Усилия ученых выглядели нелепыми, приводя лишь к человеческим трагедиям. Почему коммунистические лидеры испугались маленькой повести, пропуская сквозь гребень цензуры аналогичные произведения?

Ответ прост. Действие своих романов «Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия» и большинства похожих Александр Беляев переносил за границы СССР. Или в Америку, или в неназванные, но все равно вражеские капиталистические страны. Было разрешено критиковать их действительность, чуждую нам и враждебную. Никто из организаторов, вдохновителей и воплотителей советского эксперимента себя и близко не узнает. В целом же тогдашние советские фантасты только развивали западную традицию. Которая стала очень актуальной в свете курса коммунистов на изменение человеческой природы экспериментальным путем и создания принципиально новой личности «советский человек», и новой общности — «советский народ».

Тянется эксперимент с первой четверти ХИ века, когда девятнадцатилетняя британка Мэри Шелли написала на паре свой роман «Франкенштейн, или современный Прометей». Он явил миру модель, которая демонстрирует и предупреждает одновременно: эксперименты по искусственному созданию человека ни к чему хорошему не приведут, только наплодят чудовищ и монстров. Позже идею подхватили и развили тоже англичане Роберт Льюис Стивенсон и Герберт Уэллс. Первый в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» показал, во что выливаются эксперименты человека над собой из желания отделить светлую сторону от темной. Другой последовательно моделировал способы проведения и катастрофические последствия экспериментов не только над людьми, но и с живой природой в «Невидимке», «Острове доктора Моро», «Пище богов» и других романах.

Именно Уэллс, волей судеб, сыграл в советских экспериментах над человеком пусть не первую, но и не последнюю роль. Фактически благословив их. Ведь опыты Ильи Иванова воплощали в реальной жизни то, что читатели Уэллса считали научной фантастикой — термина «роман ужасов» тогда еще не было.

Советская власть начала не только медицинские исследования над отдельными добровольцами, стараясь превратить обезьян в полноценных людей. Система, которая возникла вследствие большевистского переворота глубокой осенью 1917 года в России, начала один грандиозный и, как показало время, разрушительный политический, социальный, общественный и культурный эксперимент над миллионами людей, в результате которого преимущественно насильственным путем изменялась сама человеческая природа.

Но вернемся к истокам. Английский писатель Герберт Уэллс, по состоянию на первую четверть ХХ века один из мировых авторитетов, дружил с российским литератором, политическим и культурным деятелем Максимом Горьким. Известно, что Горький поначалу не принял советскую власть в том виде, в котором ее воплощал идеолог большевизма Владимир Ленин. Однако, по версии современного российского писателя и общественного деятеля Дмитрия Быкова, позднее Горький изменил свое мнение. Потому что его творческий метод — всякий раз искать нового, идеального человека.

Как только в Советском Союзе заговорили об экспериментах профессора Иванова, Горький заинтересовался. И в этом вопросе мысли Горького абсолютно совпадали со взглядами на советскую власть его доброго приятеля Уэллса. Который на тот момент уже посетил страну Советов и следил через прессу за процессами в новом государстве.

Вот так случилось, что два гуманиста почти единогласно начали одобрять все, что воплощали или старались воплощать в жизнь советские вожди. Среди прочего именно Максим Горький, автор хрестоматийной «Песни о Буревестнике», стал певцом первых в Советском Союзе трудовых, а по сути — концентрационных лагерей. Ведь там, за колючей проволокой, мудрая власть перевоспитывала людей трудом. Чтобы в результате получить новый социальный тип — человеко-единицу. Сатирики Илья Ильф и Евгений Петров на первых порах подсмеивались над этим термином, даже написали фельетон. Позднее стало ясно: это совсем не смешно. Ведь счет «человеческих единиц» пошел на миллионы.

Этот роман, который задумывался как ретро-детектив в популярных нынче исторических реконструкциях, в процессе написания вылился в констатацию очевидного факта: всяческие эксперименты над людьми, хоть их десятки, хоть миллионы, недопустимы. Потому что, независимо от продолжительности во времени, все равно выльются в ужасный финал.

Замысел романа возник неожиданно. Несколько лет назад меня попросили быстро, за одну ночь, переписать чужой сценарий документального фильма, в котором отдельным пунктом шел рассказ об опытах Ильи Иванова. Так я впервые узнал об этом, решил — из этого можно сделать основу для романа.

Следующим толчком стали фильм Владимира Хотиненко «По ту сторону волков» и негаснущий интерес украинцев к теме оборотней и других монстров типа чупакабры, которые живут в лесах и нападают на людей в небольших поселках.

Кроме упомянутых выше источников вдохновения были и другие источники информации. Это книга Олега Шишкина «Красный Франкенштейн. Секретные эксперименты Кремля», краткое содержание которой пересказывает героям доктор Нещерет в здании полуразрушенного объекта.

Как жилось людям на оккупированной немцами территории, с описанием устройства и функционирования оккупационной администрации, я узнал из исследования «Родня. Полиция и партизаны на примере Украины 1941–1944» авторства Александра Гогуна, Ивана Дерейко и Анатолия Кентия.

Наконец, сверхзадача прочитанного вами романа — если не доказать на примерах, то заявить и утвердить: украинцы не поддерживали советский режим массово. Активно ему сопротивлялись: с оружием в руках и внутренне, с кукишем в кармане. Таких на самом деле было большинство. Вот почему украинцы медленно, но упрямо побеждают ту систему. И там, где ее поддержка была больше всего, там, где эксперимент над людьми будто бы удался, еще долго не наступит покой. Тем не менее здравый смысл победит.

До новых встреч!

2019

Киев

Примечания

1

Бойцы так называемых «частей особого назначения», которые начали формировать в 1919 году при советских партийных структурах: губкомах, райкомах, горкомах, комитетах на предприятиях и так далее. Были военно-политическими отрядами, считались самостоятельными вооруженными формированиями. Предназначались для борьбы с контрреволюцией, очень быстро приобрели статус карательных отрядов. Просуществовали, в том числе на территории оккупированной большевиками Украины, до 1925 г. (Примеч. авт.)

2

Постановлением Государственного комитета обороны от 22 августа 1941 года «О введении водки на снабжение в действующей Красной армии» было принято с 1 сентября выдавать 100 граммов алкоголя крепостью 40° в день на человека. Это касалось как бойцов, так и командиров. Документ подписан лично главой ГКО Иосифом Сталиным.

3

ОСОАВИАХИМ — «общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству», массовая общественно-политическая и военно-патриотическая организация в СССР. Создана в 1927 г., после 1948 г. переименована в ДОСААФ.

4

Ассоль и капитан Артур Грей — герои повести А. Грина «Алые паруса» (1922), классического образца романтической прозы первой четверти ХХ века.

5

Бугор (жарг.) — бригадир в лагере, руководит работой лагерных рабочих бригад. Преимущественно принадлежит к криминальной среде, но не имеет статуса «вора в законе» или «авторитета». Чаще всего может быть положенцем — уголовником, еще не принятым в воровскую касту.

6

Хата (жарг.) — тут: тюремная камера или лагерный барак.

7

Новая экономическая политика (нэп) — экономическая политика, которая проводилась в Советских республиках с 1921 года. Была принята весной 1921 года Х съездом РКП(б), сменив политику «военного коммунизма», которая проводилась в ходе Гражданской войны. Новая экономическая политика имела целью восстановление народного хозяйства. Сворачивание нэпа началось со второй половины 1920-х годов, финалом стало «раскулачивание» зажиточных крестьян и политические репрессии «буржуазных прихвостней».

8

Карлис Ульманис (1877–1942) — латвийский политический и государственный деятель. На должности премьер-министра Латвии в 1934 году устроил военный переворот, после чего стал президентом страны. Официально называл себя «отцом нации», позже начал сотрудничество с советским правительством, поддержал введение советских войск в Латвию и оккупацию страны 17 июня 1940 года.

9

Библия (жарг.) — колода карт.

10

Шпилить (жарг.) — играть в карты.

11

УПА-Юг — структурная единица Украинской повстанческой армии. Действовала на территории большей части Подолья: Хмельниччины, Винничины, а также частично Киевщины, Житомирщины, севера Тернопольщины и юга Ровненщины. Активность действий приходится на лето 1943 — осень 1944 года. Общая численность — до 1500 воинов. После возвращения в эти регионы советской власти повстанские части, принадлежащие к УПА-Юг, действовали на упомянутых территориях небольшими группами. В конце 1946 года подразделения прекратили партизанскую борьбу, перейдя в подпольную сеть ОУН(б).

12

Gott — Бог (нем.).

13

Готов к труду и обороне (ГТО) — программа физкультурной и спортивной подготовки в СССР. Создана как единая система для военно-патриотической подготовки граждан. Существовала с 1931 по 1991 гг.

14

Нагрудный знак общественно-политической организации ОСОАВИАХИМ, которым в СССР в 1930—1940-х годах награждали метких стрелков.

15

Внимание! Мины!

16

Сетон-Томпсон, Эрнест (1860–1946) — канадский писатель-анималист, исследователь и общественный деятель. Один из основателей скаутского движения в США. Произведения переводились на множество языков, в том числе на русский. Печатались как до 1917 г., так и после. Во времена культа личности Сталина в СССР на переиздание наложили негласный запрет именно из-за причастности писателя к скаутам. Снова начали издавать, в том числе на украинском, после 1956 г. и до сих пор.

17

Упоминается рассказ, а позже — написанный на его основе роман Александра Беляева (1884–1942) «Голова профессора Доуэля», впервые опубликованный в 1925 г. Классика российской советской фантастики, роман наряду с «Человеком-амфибией» моделировал ситуации, связанные с трансплантологией.

18

6 июля 1944 года американские, канадские и британские войска под командованием генерала Дуайта Эйзенхауэра высадились в Нормандии. Эту военную операцию принято считать началом открытия Западноевропейского (второго) фронта во Второй мировой войне.

19

1 декабря 1934 года в Ленинграде выстрелом в затылок был убит советский партийный деятель, руководитель Ленинградской организации ВКП(б) Сергей Киров. Это позволило Иосифу Сталину начать уничтожение политических оппонентов как причастных к организации этого преступления. Считается, что убийство организовано НКВД по приказу самого Сталина. Партийная «чистка» очень быстро разрослась до массовых репрессий в СССР, которые «вычищали» всех неблагонадежных. Пик массовых убийств приходится на 1937 год.